Забытые Истории

Конец княжения Владимира: династический кризис

RSS
Конец княжения Владимира: династический кризис

Сколько сыновей было у Владимира?

Принятие Русью христианства и византийский брак Владимира не замедлили отразиться на самой княжеской власти как политическом институте, внеся заметные новшества в политическую культуру правящих верхов, династический порядок и в конечном счете — в процесс формирования всей древнерусской государственности. Новые тенденции и здесь вступили в острый конфликт с патриархальными традициями. Но прежде, чем говорить об этом подробнее, нам необходимо затронуть чрезвычайно запутанный вопрос о сыновьях Владимира.

Многочисленность мужского (как, впрочем, и женского) потомства Владимира отмечена многими источниками, древнерусскими и зарубежными. Однако среди них нельзя найти и двух, которые бы не имели серьезных разночтений. В древнерусском летописании существовало несколько росписей детей Владимира. Повесть временных лет под 980 г. сообщает: «Бе же Володимер побежен похотью женьскою, и быша ему водимые [законные жены]: Рогнедь, от нея же роди 4 сыны: Изеслава, Мьстислава, Ярослава, Всеволода, а 2 дщери; от грекине — Святополка; от чехине — Вышеслава; а от другое – Святослава и Мьстислава, а от болгарыни — Бориса и Глеба». Итого 2 дочери и не то 9, не то 10 сыновей, смотря по тому, считать или нет опиской наличие в этом перечне двух Мстиславов (от Рогнеды и от «другой» чехини).

В статье под 988 г. о дочерях уже не упоминается, зато количество сыновей возрастает: «Бе бо у него [Владимира] сынов 12: Вышеслав, Изяслав, Святополк, Ярослав, Всеволод, Святослав, Мьстислав, Борис, Глеб, Станислав, Позвизд, Судислав». Но расширение списка невозможно отнести на счет естественного прироста в княжеской семье, поскольку данный перечень не просто дополняет предыдущий новыми именами, а коренным образом редактирует его, удаляя одного Мстислава и меняя отношения семейного старшинства между оставшимися Владимировичами (порядок их перечисления). Следовательно, это другой вариант исчисления потомков крестителя Руси. Тех же «сынов 12, не от единоя жены, но от разн матер их, в них же бяше стареи Вышеслав, а по нем Изяслав, 3 — Святополк и т. д.», находим в анонимном «Сказании о святых Борисе и Глебе» и Тверской летописи (заменяющей Повизда — Болеславом), и есть основания полагать, что здесь не обошлось без влияния библейского предания о двенадцати сыновьях Иакова, родоначальниках колен Израилевых (Быт., 35: 22 – 26).

Летописный источник В.Н. Татищева (Иоакимовская летопись) располагает собственным списком сыновей Владимира, коих насчитывает 10: Вышеслав, «иже родися от Оловы княжны варяжские»; Изяслав, Ярослав, Всеволод (от Рогнеды/Гориславы); Святополк (от Предславы); Святослав (от чехини Мальфрид); Мстислав и Станислав (от чехини Адили); Борис и Глеб (от «Анны царевны»). В этом перечне, как мы вскоре убедимся, различимы следы древнейшей традиции. Вместе с тем наименование Оловы «варяжской княжной», вкупе с прозвищем Рогнеды — Горислава, которое фигурирует также в статье под 1128 г. Лаврентьевского списка Повести временных лет, где излагается трагическая история полоцкой княжны, свидетельствует о достаточно позднем его оформлении — не ранее первой трети XII в.

Великий князь Владимир Святославич с сыновьями. Роспись Грановитой палаты Московского Кремля. 1882.jpg

Великий князь Владимир Святославич с сыновьями. 

Роспись Грановитой палаты Московского Кремля. 1882

Таким образом, сведения древнерусских памятников расходятся по самым существенным пунктам: нет единого мнения ни о точном количестве сыновей Владимира, ни об их происхождении по матери, ни о том, в каком порядке они появлялись на свет.

Иностранные писатели осведомлены на сей счет еще хуже. Титмар Мерзебургский, современник Владимира, был убежден, что русский князь «имел трех сыновей»: имена двоих — Святополк и Ярослав — ему известны, третий так и остается безымянным. (Зато хроника Титмара позволяет уточнить количество Владимировых дочерей. Выясняется, что в 1018 г. были живы по крайней мере девять «сестер Ярослава», ставших пленницами польского князя Болеслава I.)

У византийского историка Кедрина под 1036 г. есть упоминание о смене на Руси двух князей третьим (Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 305; Пархоменко В. А. У истоков русской государственности. Л., 1924. С. 106). Его сообщение перекликается с датированным тем же годом рассказом Повести временных лет о смерти Мстислава и заточении Ярославом своего «меньшого брата» Судислава в «поруб», после чего «прия власть… великий князь Ярослав, и бысть самовластец Русской земли».

Скандинавская «Прядь об Эймунде» говорит опять же о троих сыновьях «конунга Вальдемара», из которых точной исторической идентификации поддается только Ярицлейв/Ярослав. Сага об Олаве Трюггвасоне, современнике князя Владимира, знает некоего «конунга» Виссавальда/Всеволода «из Гардарики», то есть из Руси.

В историческую память адыгов запал храбрый князь Тамтаракая (Тмуторокани), победивший в поединке их богатыря Ридадю (Ногмов Ш.-Б. История адыхейского народа. Тифлис, 1861. С. 78 – 79). По древнерусским известиям (Повести временных лет и Слову о полку Игореве), это был Мстислав, «иже зареза Редедю пред полкы касожскыми».

Единственный иностранный свидетель, который мог бы оставить самые точные данные о потомстве Владимира — Бруно Кверфуртский, посетивший Киев в 1008 г., — проявил как раз наименьшую заинтересованность к составу княжеской семьи. В его письменном отчете о пребывании в Киеве эпизодически возникает всего один сын «государя Руси», да и тот безымянный.

В итоге получается, что в поле зрения соседей Руси с большей или меньшей отчетливостью попали пять сыновей Владимира: Святополк, Ярослав, Мстислав, Судислав и Всеволод.

Легендарные сыновья

Сколько же их было на самом деле? Точного ответа на этот вопрос у историков нет. По всей видимости, Позвизд, Станислав и Болеслав — фигуры всецело легендарные. Нигде больше они не упоминаются; сами их имена не находят места в русской действительности конца Х – начала XI в. Позвиздом в позднесредневековых источниках именуется славянское божество непогоды, чей культ в более древние времена, однако, неизвестен. Станислав и Болеслав — польские имена, совершенно не употребительные среди русских князей. Притом имя Станислав появилось в христианских святцах не ранее конца XI в. Краковский епископ Станислав возглавил заговор польской знати, недовольной князем (с 1076 г. королем) Болеславом II Смелым (1058 – 1079), и был казнен через четвертование. Католическая церковь причислила его к лику святых.

Из остальных десяти Владимировичей трое — Вышеслав, Святослав и Всеволод — это лица, относительно которых нет надежных свидетельств, способных опровергнуть или, наоборот, подтвердить их реальное существование. В статье под 988 г. Вышеслав назван «старейшим» сыном Владимира и занимает подобающее первое место в списке, но в перечне 980 г. он стоит шестым по счету. Иоакимовская летопись удостоверяет его старшинство, однако вместо «чехини» дает ему в матери «варяжскую княжну». Предание о Вышеславе стоит твердо только на том, что он получил в удел Новгород и не пережил своего отца (по данным Татищева, Вышеслав умер в 1010 г.). Проверить эти сведения нечем.

Матерью Святослава в статье под 980 г. выступает «другая» чехиня; Иоакимовская летопись знает ее имя — Мальфрид, которое также встречается в краткой заметке Повести временных лет под 1000 г.: «Преставися Малфредь. В се же лето преставися и Рогнедь, мати Ярославля». Загвоздка в том, что Никоновская летопись считает это имя мужским и, очевидно, числит данное лицо среди Владимировых богатырей, сообщая под 1002 г.: «Преставися Малвред силный». Единственным соображением в пользу идентичности Мальфреды Иоакимовской летописи с Малфредью Повести временных лет по сей день остается замечание С.М. Соловьева: «Мать Святослава Иоакимова летопись называет Малфридою; что это имя одной из жен Владимировых не вымышлено, доказательством служит известие начальной Киевской летописи… о смерти Малфриды, которая здесь соединена с Рогнедою», из чего «ясно, что здесь говорится о двух женщинах».

Но даже если это и так, то была ли Мальфрид матерью Святослава или другого княжича, остается под вопросом. Характерно, что Повесть временных лет не прибавляет к ее имени: «мати Святославля», как в случае с Рогнедой — «мати Ярославля». Дело осложняется тем, что все свои сведения о Святославе Повесть временных лет (Ипатьевский список) почерпнула не из «преданий старины глубокой», а из сложившегося в конце XI – начале XII в. борисоглебского житийного цикла («Сказание о святых Борисе и Глебе» и «Повесть об убиении святых новоявленных мучеников Бориса и Глеба»), где этому сыну Владимира отведена довольно-таки странная роль. При распределении волостных столов его сажают княжить в древлянском Овруче, а затем от него словно спешат поскорее избавиться, делая его третьей (после Бориса и Глеба) жертвой Святополка («Святополк же оканьный злой уби Святослава»), но при этом наотрез и безо всяких причин отказываются поставить его смерть в один ряд с мученической кончиной младших братьев. Более того, о нем забывают настолько быстро, что в дальнейшем имя Святослава вообще никогда не упоминается среди убиенных Святополком братьев. Кое-кого из историков это наводит на мысль о легендарности самой его личности (См. Никитин А.Л. Основания русской истории. М., 2000. С. 251). Добавим еще, что Никоновская летопись под 1002 г. сообщает, наряду со смертью «Малвреда сильного» и Рогнеды, о рождении у Святослава сына по имени Ян, но впоследствии напрочь забывает о нем.

Судьбу Всеволода прослеживает одна «Сага об Олаве Трюггвасоне», по сообщению которой, где-то в середине или второй половине 990-х гг. он посватался к Сигрид Суровой, вдове шведского короля Эрика Победоносного (умер ок. 993/995 г.), и был убит ею вместе с другим незадачливым женихом: «А она посчитала себя униженной тем, что к ней посватались мелкие конунги, а их самоуверенными, поскольку они посмели мечтать о такой королеве, и поэтому сожгла она тогда их обоих в доме одной ночью».

Впрочем, исследователи отмечают, что «сведения Саги об этом «Виссавальде» не слишком подходят к Всеволоду Владимировичу» (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX – XII вв. М., 2001. С. 477). К тому же «Сага об Олаве Трюггвасоне» путает вехи жизни даже своего главного героя и до неузнаваемости искажает реальные факты русской истории, относящиеся ко времени пребывания Олава в «Гардах» (мы наблюдали это на примере мнимого участия Олава в крещении Владимира), а потому положиться на ее показания вряд ли возможно.

Изяслав и Судислав

Итак, из десяти-тринадцати сыновей, которыми предание окружает Владимира, только семь могут быть безоговорочно признаны действительно существовавшими людьми. Это — Изяслав, Святополк, Ярослав, Мстислав, Судислав, Борис и Глеб.

Что нам известно о них? К сожалению, тоже очень немногое. Например, все сведения о жизни Изяслава исчерпываются легендой о том, как благодаря его вмешательству Рогнеда избежала смерти от руки Владимира. Тем не менее Изяслав — безусловно лицо историческое. Об этом свидетельствует хроникальная запись в Повести временных лет под 1001 г.: «Преставися Изяслав, сын Володимеров», а также несколько последующих заметок, отводящих Изяславу четко фиксированное место в родословной полоцких князей, его прямых потомков. Так, под 1003 г. читаем: «Преставися Всеслав, сын Изяславль, внук Володимерь». О другом его сыне под 1021 г. сообщается: «Приде Брячислав, сын Изяславль, внук Володимерь, на Новгород…»; та же генеалогическая формула повторена под 1044 г.: «В се же лето умре Брячислав, сын Изяславль, внук Володимерь…»

Непроницаемым туманом окутана и биография Судислава. Лишь датированные 1034, 1059 и 1063 гг. летописные статьи, достоверность которых вне сомнений, бросают скупой свет на последние три десятилетия его жизни, проведенные им в тюрьме и монастыре.

Мстислав

О Мстиславе известно, что он был младше Ярослава (летописная статья под 1024 г.). В Любецком синодике он записан под крещальным именем Константин (Зотов Р.В. О Черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 32). Кроме того, в словесном портрете Мстислава под 1036 г. среди характерных черт его облика летописец отметил «великие очи». Если это знаменитые «восточные глаза», всегда восхищавшие европейцев, то тогда, возможно, матерью его была уроженка Северного Кавказа.

Но был ли Владимир его отцом? Вопрос не праздный ввиду: 1) отсутствия каких—либо иных данных на этот счет, кроме легендарных росписей сыновей Владимира; 2) пришествия Мстислава на Русь из Тмуторокани и 3) упорного нежелания киевлян видеть его своим князем. Повесть временных лет объясняет «тмутороканское» происхождение Мстислава тем, что Владимир будто бы посадил его на тмутороканский стол в 988 г. при разделе городов между сыновьями. Но это не соответствует действительности, так как правителем «русской» Таврики был Владимиров брат Сфенг, который, согласно известию Скилицы—Кедрина, пережил Владимира по крайней мере на год. Самый естественный путь, каким Мстислав мог занять тмутороканский стол, заключался в том, чтобы унаследовать его от Сфенга. Отсюда очень может быть, что на самом деле Мстислав приходился Владимиру племянником по мужской линии, будучи сыном Сфенга.

Святополк

Немногим лучше обстоит дело со Святополком и Ярославом — двумя непримиримыми антагонистами громких событий 1016 – 1019 гг. Главными героями летописного повествования, а также заметными действующими лицами хроники Титмара они становятся только к концу жизни Владимира; до того в их биографиях царит полнейшая неопределенность.

Происхождению Святополка древнерусские книжники уделили повышенное внимание, которое, однако, нимало не прояснив сути дела, лишь способствовало нагромождению противоречий. Так, «Сказание о Борисе и Глебе» сообщает о матери Святополка следующее: «Сего [Cвятополка] мати преже бе черницею, грекыни сущи, и поял ее бе Ярополк, брат Володимирь, и ростриг ее красоты деля лица ея… Володимир же поганый еще [будучи еще язычником] убив Ярополка и поят жену его непраздьну сущу, от нея же роди ся сии оканьныи Святополк, и бысть от двою отцю и брату сущу, тем же и не любляаше его Володимир».

Здесь утверждается, во-первых, что матерью Святополка была расстриженная грекиня-черница (каким образом она попала в Киев, не поясняется) и, во-вторых, что Владимир не был родным отцом Святополка. Цель этих генеалогических разысканий вполне очевидна – убедить читателя в прирожденном «окаянстве» убийцы святых братьев-мучеников, проведя параллель с известным библейским персонажем — Авимелехом, незаконнорожденным сыном судьи израильского Гедеона, истребившем 70 своих братьев: «сей же Святополк, новый Авимелех, иже ся бе родил от прелюбодеянья, иже изби братью свою, сыны Гедеоны; тако и сей [то есть Святополк] бысть».

Повесть временных лет (Ипатьевский список), разделяя со «Сказанием» саму идею предопределенности Святополковых злодеяний, вместе с тем толкует ее по-своему: «у Ярополка жена грекини бе, и бяше была черницею, юже бе привел отец его Святослав и вда ю за Ярополка, красы деля лица ея» (под 977 г.); «Владимир же залеже жену братню грекиню, и бе не праздна, от нея же роди Святополка. От греховнаго бо корене злой плод бываеть, понеже была бе мати его черницею, а второе, Володимир залеже ю не по браку; прелюбодейчищь бысть убо, темьже и отец его не любяше, бе бо от двою отцю, от Ярополка и от Володимира» (под 980 г.).

Разночтения со «Сказанием» весьма значительны: одни подробности появляются (оказывается, грекиню привел Ярополку из Византии его отец, Святослав), другие исчезают (о «поятии» и расстрижении грекини Ярополком). Но наиболее важны два момента. Возвещая, как и «Сказание», о рождении Святополка «от двою отцю», Повесть временных лет в то же время фактически дезавуирует это известие тем, что сообщает о «непраздности» грекини уже после того, как Владимир «залеже» ее (правда, тут все еще возможно двоякое толкование — то ли она зачала от Владимира, то ли все-таки была беременна от Ярополка), а затем и прямо удостоверяет отцовство Владимира фразой, что именно он «роди» Святополка (грамматическая форма, употребленная в «Сказании» — «от нея же роди ся сии оканьныи Святополк», — наоборот, тщательно отстраняет Владимира от участия в его рождении: не Владимир «роди» Святополка, а тот как бы сам «роди ся» от грекини). Греховность же происхождения Святополка летописец видит в монашеском чине его матери и в том, что Владимир сожительствовал с грекиней незаконным образом, то есть сделал ее своей наложницей, тогда как для автора «Сказания» корень зла заключается исключительно в рождении Святополка от двух отцов, которые к тому же приходились друг другу еще и братьями.

Переяславско-Суздальская летопись (XIII в.), следуя в основном тексту «Сказания», дополнила его сообщением Повести временных лет о том, что грекиня прибыла на Русь в качестве военной добычи, и собственным уточнением о времени ее пострижения в монахини: «Сего [Святополка] мати прежде бе черница, пленена в Цариграде, грекини сущи, и бе красна, и поя ее Ярополк, брат Владимиров; по мужнеи же смерти паки пострижеся. Владимир же растриг ее красоты деля ея».

Поздняя письменная фиксация, тенденциозность, морализаторство, смещение акцентов, разнобой в важных и второстепенных сведениях (вот еще мелкая, но характерная деталь: виновниками расстрижения несчастной черницы «красоты деля лица ея» оказались последовательно Святослав, Ярополк и Владимир), а также внутренние неувязки (Ярополк получает грекиню в жены после византийского похода Святослава, то есть в 970/971 г., а «непраздной» она становится только десять лет спустя, в 980 г.) — все эти особенности летописно-житийной разработки сюжета о рождении Святополка делают его типичным образцом литературного мифотворчества. В действительности русские писатели конца XI – начала XII в. уже не располагали почти никакими достоверными данными о Святополке, о чем между прочим свидетельствует отсутствие в Повести временных лет и «Сказании» таких капитальных фактов его биографии, как женитьба на дочери Болеслава I и достаточно длительное тюремное заточение, хотя в свое время о том и другом были прекрасно осведомлены даже в Германии (хроника Титмара). Исключение составляет лишь утверждение, что «отец его не любяше», но подлинная причина раздора между ними — участие Святополка в заговоре против Владимира – также оказалась закрыта для древнерусских книжников завесой времени.

С известной долей вероятия можно предположить, что краеугольным камнем для летописно-житийной родословной Святополка послужила одна из упомянутых выше росписей детей Владимира, а именно та, которая сообщает о рождении Святополка «от грекине». Роспись эта очевидным образом не принадлежит перу летописца, несмотря на то что он завершил ею свой рассказ под 980 г. о судьбе Ярополка и его жены-грекини. Дело в том, что эти грекини отнюдь не тождественны друг другу: если первую (Ярополкову) грекиню Владимир, согласно убеждению летописца, «залеже не по браку», то вторая (из росписи) включена в число «водимых», то есть законных жен любвеобильного князя. Между тем единственной известной нам «водимой» грекиней Владимира была Анна. Не значит ли это, что по одной из древнерусских княжеских генеалогий Святополк числился сыном византийской «царицы»? Однако его имя, характерное только для западных славян, скорее говорит в пользу его рождения от какой-то «чехини» (Королюк В.Д. Западные славяне и Киевская Русь. М., 1964. С. 108).

Что же касается происхождения Святополка «от двою отцю», то, к сожалению, эта литературная сплетня вовсю гуляет по страницам исторических трудов, побуждая даже некоторых ученых ничтоже сумняшеся изменять отчество Святополка с «Владимирович» на «Ярополкович» (См., напр.: Янин В.Л. Актовые печати Древней Руси. Т. I. М., 1970. С. 38 – 40). Не хотят замечать, что эта скандальная тема не получила развития даже в тех произведениях, которые и дали ход навету, ибо и «Сказание о Борисе и Глебе», и Повесть временных лет, бросив мимолетную тень на обстоятельства рождения «треклятого» князя, продолжают свой рассказ так, словно теперь уже боятся подать малейший повод для сомнений относительно принадлежности Святополка к Владимировичам. Сам он величает Владимира своим отцом («Посла [Святополк] по блаженааго Глеба, рек: приди вборзе, отец зоветь тя» («Сказание»); то же в Повести временных лет: «С лестью посла кь Глебу, глаголя сице: поиде вборьзе, отец тя зоветь»), да и наши авторы как будто совсем не склонны разубеждать читателя в правоте его слов, заявляя: «И се приде вестьник к нему [Святополку] поведая ему отчю смерть»; «…и како Святополк потаи смерть отца своего»; «Святополк же седя Кыеве по отци…» («Сказание»); или в Повести: «Святополк же седе в Киеве по отци своем». Борис не хочет выступать против Святополка именно потому, что чтит в нем старшего брата: «Не буди ми взяти рукы на брата своего и еще же и на стареиша мене» («Сказание»); «Не буди то мне вьзняти рукы на брата стареишаго» (летопись). В свою очередь, Святополк, наставляя убийц Бориса, хорошо понимает, на кого поднимает руку: «не поведаючи никомуже, шедше убиите брата моего Бориса» (Повесть временных лет) и т. д.

Данные наблюдения приобретают еще большую значимость в свете некоторых особенностей счета родства в княжеской семье. Когда умирал отец, то его место в роду занимал старший сын, становившийся «отцом» для своих младших братьев; сыновья такого старшего брата становились для своих дядей (младших братьев отца) из племянников — «братьями», хотя и младшими (Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. М., 1847. С. 24). Отсюда понятно, что будь Святополк действительно сыном Ярополка (который играл роль «отца» по отношению к Владимиру), то он по междукняжескому родовому счету приходился бы Владимиру — «братом», а Владимировичам — «дядей». Если же предположить, что усыновленный Владимиром Святополк признал своего дядю «в отца место», превратившись из «дяди» в «брата» Владимировичей, то все равно он не мог бы называться их «братом старейшим», так как линия родового старшинства продолжилась бы тогда через детей Владимира, старшим из которых на момент смерти князя был Ярослав.

Наконец, отметим любопытное обстоятельство, что «Сказание» и Ипатьевская летопись прилагают к Святополку (точнее, к его вокняжению в Киеве) библейские слова: «Люте бо граду тому, в нем же князь ун [юн]», тем самым косвенно подтверждая его достаточно молодой возраст в 1015 г. То, что ему в это время, коль скоро отцом его был Ярополк, полагается быть зрелым тридцатипятилетним мужчиной, совершенно позабыто.

В доказательство подпорченной генеалогии Святополка приводили еще два отрывка из хроники Титмара (VIII, 32 и VIII, 33), где упоминаются «мачеха» и «девять сестер» Ярослава («короля Руси»), но без добавления имени Святополка. «Не странно ли? — спрашивает в этой связи А.В. Назаренко. — Ведь если бы Святополк считал себя Владимировичем, то это были бы также и его «мачеха и сестры». Приходится думать, что он так не считал» (Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 2000. С. 331). Заключение поспешное, поскольку данные высказывания принадлежат не самому Святополку, и, значит, уместно говорить только о том, что считал или не считал Титмар. Немецкий же хронист, несмотря на допущенную двусмысленность (скорее все—таки невольную, чем сознательную), во всех других случаях описывает положение Святополка в княжеской семье с предельной ясностью, называя его два раза сыном Владимира (VII, 72 и VII, 74) и один раз — братом Ярослава, причем в том же самом параграфе, где фигурируют «мачеха и сестры» (VIII, 32). Поэтому можно смело утверждать, что Святополку при жизни не пришлось выслушивать намеки насчет того, кто был его настоящий отец.

Ярослав

Перейдем к Ярославу. Его долгое княжение совпало по времени с рождением древнерусского летописания и, казалось бы, должно было полно и правдиво отразиться в нем. Однако этого не произошло. Неожиданный вывод А.Л. Никитина о том, что летописец «не задавался целью сколько-нибудь полно отразить деятельность и фигуру Ярослава на страницах своего сочинения», так как «в определенном смысле Ярослав, похоже, оказался для него более загадочной фигурой, чем Владимир…» (Никитин А.Л. Основания русской истории. С. 268 – 269), увы, достаточно верно описывает историографическую ситуацию, сложившуюся в наших древних памятниках вокруг личности одного из самых прославленных русских князей.

Поражает сбивчивость летописных сведений относительно времени рождения Ярослава. Лаврентьевская летопись под 1054 г. (годом его смерти) сообщает: «Жив же всех лет 70 и 6». Эта биографическая справка отсылает нас к 978/979 г., от которого вроде бы и должен начинаться отсчет прожитых Ярославом лет (люди древней Руси, высчитывая годы от события до события, обыкновенно включали в их число оба года, в которые совершались эти события). Но при этом все известные нам древнерусские родословные называют матерью Ярослава Рогнеду — она же, по хронологии Повести временных лет (в том числе Лаврентьевского списка), была «поята» Владимиром только в 980 г., и кроме того, в чем также согласны все древнерусские источники, Ярослав был не первый ее ребенок.

Но загадки на этом только начинаются. В подавляющем большинстве списков Повести временных лет под 1016 г., к которому приурочено «начало княженья Ярославля Кыеве», вдруг находим указание: «бе же тогда Ярославу лет 28». Ярослав внезапно молодеет на целых десять лет, по сравнению с данными Лаврентьевской летописи. Пытаясь отстоять свою хронологию, Лаврентьевский летописец вставляет в эту фразу уточнение: «И бе тогда Ярослав Новегороде лет 28». Теперь, стало быть, речь идет не о возрасте Ярослава, а о числе лет его новгородского княжения (начиная с 988/989 г.). Однако, открыв статью под 988 г., читаем, что Новгород тогда был дан Вышеславу, Ярослав же получил Ростов. Концы с концами опять не сходятся. Новое открытие нас ждет в Ипатьевской летописи, которая в статье под 1016 г. сбрасывает Ярославу еще десяток лет: «бе же тогда Ярославу лет 18» — а это уже вплотную приближает его рождение к XI столетию (998/999 г.).

Интереснее всего, что результаты анатомического исследования в 1939 г. останков Ярослава, опровергнув одну из летописных датировок его рождения (978/979 г.), в известном смысле подтвердили принципиальную возможность двух других (988/989 и 998/999 гг.), поскольку точный возраст князя на момент смерти так и не был установлен (См.: Рохлин Д.Г. Итоги анатомического и рентгенологического изучения скелета Ярослава Мудрого // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. М.; Л., 1940. Вып. VII. С. 46 – 57; Гинзбург В.В. Об антропологическом изучении скелетов Ярослава Мудрого, Анны и Ингигерд // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. М.; Л., 1940. Вып. VII. С. 57 – 66; Поповский А. Поправки к летописи // Наука и жизнь. 1964. № 1. С. 71 – 73). Некоторые кости скелета в самом деле имели резко выраженные старческие особенности, характерные для человека семидесяти и более лет (именно это и утверждает Лаврентьевская летопись: «Жив же всех лет 70 и 6»). Но состояние костей далеко не всегда соответствует биологическому возрасту организма. Чрезмерные нагрузки и болезни преждевременно старят костную систему, и у пожилых людей разница между их подлинным возрастом и относительным «возрастом» скелета (по его фактическому состоянию) может достигать десяти и даже двадцати лет.

Обследование скелета Ярослава выявило, что в детстве он страдал от врожденной патологии — вывиха (или подвывиха) правого тазобедренного сустава, — которая уже в зрелые годы осложнилась болезнью правого коленного сустава, а затем и переломом обеих костей правой голени, закончившимся срастанием бедренной кости с наколенником и полной неподвижностью коленного сустава. Этот физический недостаток Ярослава бегло отмечен Повестью временных лет в статье под 1016 г.: «и нача воевода Святополчь, яздя вьзле берег, укаряти новгородци, глаголя: что приидосте с хромьцем сим 1 Врожденный порок неблагоприятно отразился также на позвоночном столбе: второй и третий грудные позвонки рано срослись, межпозвонковые ткани и суставы окостенели, вследствие чего позвоночник искривился. Ввиду столь тяжелых болезненных изменений в костной системе, развившихся у Ярослава еще смолоду, исследователи пришли к выводу, что в действительности князь прожил по крайней мере на восемь лет меньше того срока, который отмерила ему Лаврентьевская летопись, то есть не 76, а не больше 68 лет. Это делает вероятным его рождение около 988 г., в полном согласии с теми летописями, которые пишут под 1016 г.: «бе же тогда Ярославу лет 28». И даже более того. Отличная сохранность костей черепа (ни следа старческих изменений в челюстях, наличие всех зубов и т. п.), явным образом контрастирующая с изношенностью других частей скелета, подвергшихся патологической деформации, позволяет говорить о том, что на смертном одре Ярослав выглядел человеком не старше 50–55 лет — на чем настаивает Ипатьевская летопись, относящая его появление на свет к самому концу Х в. (998/999 г.).

1 Тверская летопись утверждает, что Ярослав до десяти лет не мог ходить самостоятельно и неотлучно находился при матери, Рогнеде: «Сын же ее Ярослав седяще у нее, бо естеством таков от рождения». Исцеление наступило якобы после эмоционального потрясения, испытанного Ярославом при известии о намерении матери уйти в монастырь – «и от сего словесы Ярослав вста на ногу своею, и хождаше, а прежде бо бе не ходил». Медицина, однако, не согласна с легендой: «Врожденный вывих (или подвывих) бедра не ведет к тому, что ребенок в течение нескольких лет не ходит. В соответствующих случаях ребенок начинает ходить или своевременно, или с некоторым опозданием…» (Рохлин Д.Г. Итоги анатомического и рентгенологического изучения скелета Ярослава Мудрого. С. 56).

Обе наиболее вероятные даты рождения Ярослава (988/989 и 998/999 гг.) ставят под сомнение его происхождение от брака Владимира с Рогнедой. Упоминавшаяся выше заметка под 1000 г.: «В се же лето преставися и Рогнедь, мати Ярославля» — не меняет дела, поскольку, безусловно, принадлежит позднейшему редактору Повести временных лет. Современник, конечно, назвал бы вместо Ярослава, который мало кого интересовал в 1000 г., старшего сына Рогнеды — Изяслава (См.: Никитин А.Л. Основания русской истории. С. 253). Тут кстати вспомнить, что полоцкие князья XI – XII вв. в обоснование своей наследственной и непримиримой вражды к потомству Ярослава («Ярославлим внукам») настойчиво выделяли себя в отдельную генеалогическую ветвь великокняжеского рода («Рогволожичи») именно по женской линии, через Рогнеду2, тем самым отрицая родство Изяслава и Ярослава по матери. Пожалуй, единственное, что можно сказать о матери Ярослава, — это то, что она, судя по антропологическим чертам ее сына, была славянка северного (новгородско-поморского) типа.

2 Счет родства по материнской линии был одним из самых живучих пережитков матриархальных представлений в древней Руси. Только по летописи известны три знатных человека, носившие женские отчества: 1) Василько Маринич – сын княгини Марии Владимировны, внук Владимира Мономаха; 2) Олег Настасьич – сын князя Ярослава Галицкого и его любовницы Анастасии; 3) смоленский боярин Василий Настасьич (упом. под 1169 г.).

Подытоживать приходится тем, что достоверные сведения о Ярославе до 1014/1015 г. исчерпываются тремя фактами: при крещении он получил христианское имя Георгий, в последние годы жизни Владимира княжил в Новгороде и был женат первым браком на некоей Анне (См.: Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 490 – 491; Писаренко Ю.Г. Неизвестная страница жизни Ярослава Мудрого // Ярославская старина. Вып. 4. 1997. С. 18). После вскрытия саркофага с ее именем в новгородском соборе Святой Софии было установлено, что в нем покоилась женщина, скорее всего не дожившая до 35 лет (См.: Гинзбург В.В. Об антропологическом изучении скелетов Ярослава Мудрого, Анны и Ингигерд. С. 64 – 66). Наиболее вероятной датой ее смерти следует считать интервал между 1018 г. (когда «жена государя Руси» Ярослава, по свидетельству Титмара, еще находилась в Киеве) и 1019 – началом 1020 г., так как затем Ярослав женился вторично на шведке Ингигерд. Если верно предположение, что Анна была примерной ровесницей Ярослава, то появляется косвенный аргумент в пользу датировки его рождения временным промежутком между 985 и 990 гг.

Борис и Глеб

Родословная (по матери) Бориса и Глеба представлена в древнерусских памятниках двумя на первый взгляд взаимоисключающими свидетельствами: Повесть временных лет (роспись детей Владимира под 980 г.) и литература борисоглебского цикла («Сказание о Борисе и Глебе» и др.) числят обоих братьев сыновьями князя Владимира от безымянной «болгарыни», тогда как по Иоакимовской летописи матерью их была «Анна царевна» (аналогичная запись есть также в Тверской летописи)3. Может показаться, что во втором случае речь идет о византийской супруге Владимира, однако это не так, почему Татищев в свое время и не усмотрел здесь никакого противоречия со сведениями Повести временных лет, уверенно заключив, что эта Анна, мать Бориса и Глеба, «царевна была болгарская», с чем, в общем, согласился и С.М. Соловьев (Соловьев С.М. Сочинения. История России с древнейших времен. Кн. I. Тт. 1 – 2. М., 1993. С. 195).

3 Мать святых братьев еще раз эпизодически возникает в Повести временных лет в предсмертной молитве Глеба (которая есть и в «Сказании»), но без упоминания ее имени и национальности: «…любимый отец мой и господин Василий, и мать, госпожа моя, и ты, брат Борис…»

Действительно, происхождение Бориса и Глеба от «болгарыни» фиксируется уже в самых ранних произведениях древнерусской литературы XI в. Но те же памятники одновременно указывают и на то, что святые братья были рождены от брака Владимира с особой царской крови. Восхваляя красоту, силу, умственные и нравственные качества Бориса, «Сказание о Борисе и Глебе» между прочим говорит: «сь убо благоверьныи Борис, благого корене сыи… светя ся цесарьскы», то есть Борис как бы излучал царское величие, присущее ему от рождения. Важно отметить, что подобные характеристики и эпитеты не являются расхожими в древнерусской литературе XI – XII вв. и, например, в многочисленных летописных портретах князей они больше никогда не повторяются.

Владимир с Борисом и Глебом.jpg

Князь Владимир с сыновьями Борисом и Глебом

О Глебе «Сказание» молчит, но «Канон святую мученику Бориса и Глеба» (XI – XII вв.) провозглашает: «Давыде [христианское имя Глеба] богохранимый от благородьныя крови рожься и воспитан благочьстивно [то есть в христианском браке]» (Серегина Н. Вспомнить о Святополке // Мера. 1995. № 3. С. 52). Между тем единственная христианская жена Владимира, принадлежавшая к царскому роду, которую могли иметь в виду древнерусские книжники, — это «царица Анна», упомянутая в летописной статье под 1011 г.: «Преставися цариця Володимеряя Анна», — других цариц из княжего терема памятники той поры не знают.

Традиционно считается, что данная запись отмечает кончину гречанки Анны, и это, по-видимому, соответствует истине. Вместе с тем мы видим парадоксальное явление: среди образованных русских людей XI в. эта «царица Анна» слыла «болгарыней» — вывод еще более очевидный в свете уже известного нам факта, что ни в одном произведении русской литературы того времени ровным счетом ничего не говорится о нашумевшей некогда женитьбе Владимира на багрянородной гречанке. Митрополит Иларион и Иаков Мних вообще обходят молчанием тему браков Владимира; «Сказание» и прочие памятники борисоглебского цикла, кратко сообщая о многоженстве Владимира, не находят места греческой принцессе в списке княжеских жен. И только ближе к середине XII в., по мере более детального ознакомления с византийской историографией предыдущего столетия, и прежде всего с монументальной хроникой Скилицы, первым из греческих историков упомянувшего о византийском браке «русского архонта Владимира», личность «царицы Анны» как сестры императоров Василия II и Константина VIII проясняется наконец для древнерусских агиографов; тогда возникает «корсунская легенда», которая задним числом вносится в Повесть временных лет. Впрочем, «Повесть о латынех», датируемая приблизительно XII – XIV вв., в своем рассказе о крещении Владимира по-прежнему обходится без Анны: «По смерти Михаила царя [Михаила III, 842 – 867]… по летех мнозих приим царьство Костянтин и Василие, и в днех царства ею и абие сниде Владимир князь Роускый с всею силою своею великою дажде и до самого Царяграда с враждою идыи на царство греческое. Мановением Божиим и благодатию Святааго Духа внезапоу преложися от звериного нрава на смирение божественное и бысть агня Христово вместо волка. И тако сии приим святое крещение и Евангелие Христово».

Князь Борис Владимирович. Из Синодальной рукописи.jpg

Князь Борис Владимирович. Из Синодальной рукописи

Но, повторим еще раз, для летописцев XI в. «царица Анна» из хроникальной заметки под 1011 г. и «болгарыня» из перечня сыновей Владимира под 980 г. были одной и той же женщиной, знаменитой лишь в качестве матери Бориса и Глеба. Именно по этой причине умершая «царица» была помянута летописцем как какая-нибудь Малфредь или Рогнеда, не удостоившись даже эпитета «благочестивая», не то чтобы похвального слова, — каковое обстоятельство всегда вызывало удивление историков (Пресняков А.Е. Лекции по русской истории. Т. 1. М., 1938. С. 98 и след.). В самом деле, можно ли представить, что бесстрастная летописная запись под 1011 г. относится к византийской принцессе Анне — женщине, сыгравшей такую выдающуюся роль в крещении Владимира и которая даже в далекой Сирии полвека спустя была славна тем, что «построила многие церкви в стране русов» (сообщение арабоязычного историка Яхьи Антиохийского)?

Остается понять, как могло случиться, что в древнерусских памятниках XI в. имя «царицы Владимировой Анны» оказалось накрепко связанным с Болгарией. Следует отметить стойкую композиционную связь между походом Владимира на болгар (статья под 985 г.) и крещением князя (статьи под 986 – 988 гг.), которая прослеживается во всех без исключения летописных списках: одно событие следует непосредственно за другим. Историографическая причина текстуального соседства этих сообщений становится ясна благодаря уникальному известию Иоакимовской летописи: «…иде Владимир на булгары и, победя их, мир учини и приат кресчение сам и сынове его, и всю землю Русскую крести. Царь же болгарский Симеон присла иерей учены и книги довольны».

Упоминание здесь болгарского царя Симеона (893 – 927) легко можно было бы счесть довольно обычной для древнерусского летописания анахронистической неточностью (правителем Болгарии во времена Владимира был Самуил, 991 – 1014)4, если бы не одно обстоятельство: по имеющимся историческим сведениям, у Симеона была сестра по имени Анна (Никитин А.Л. Основания русской истории. С. 210, 398). После всего сказанного это совпадение уже не выглядит случайным. Очевидно, древнерусские писатели второй половины XI в. были убеждены, что успешный поход Владимира на дунайскую Болгарию закончился женитьбой князя на «болгарыне» Анне — сестре болгарского царя5 и обращением Руси в христианство. Эта историческая концепция крещения Руси, надо полагать, была изложена в древнейшем летописном своде (вторая треть XI в.), но при дальнейшей правке летописи в духе «корсунской легенды» всякое болгарское участие в христианизации Русской земли было тщательно вымарано, дунайские болгары заменены волжскими, а «болгарыня» потеряла свое имя.

4 В древнерусских памятниках Владимир часто предстает в окружении исторических фигур второй половины IX в. Например, в церковный устав Владимира, по-видимому, уже в XI в. от лица князя была внесена запись: «восприял есмь святое крещение от грецькаго царя и от Фотия патриарха Царьградскаго». Наших древних писателей сбила с толку византийская историография, которая фактически обошла молчанием крещение Руси при Владимире, но зато сохранила многочисленные известия о крещениях «росов» во время правления императора Василия I Македонянина (867 – 886) и патриаршества Фотия (858 – 867 и 877 – 886) (см.: Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 102 – 107). Знакомясь с этими сообщениями, древнерусские книжники сочли «царя Василия», основателя Македонской династии, за Василия II, современника Владимира, и сблизили обе эпохи.

5 Примечательно, что у арабского писателя конца XI – начала XII в. аль-Марвази крещение князя русов Булдмира (искаж. Владимир) помечено 300 г. хиджры (912/913 г. европейского летоисчисления), то есть временем правления Симеона.

Теперь, установив абсолютную мифологичность личности «болгарыни», которую древнерусские родословные прочат в матери Борису и Глебу, посмотрим, какие существуют доводы в пользу того, что братья все-таки были рождены от брака Владимира с гречанкой Анной, сестрой византийских императоров Василия II и Константина VIII. Во-первых, за это говорит их происхождение от «благого корени» и «благородьныя крови». Затем, имеются косвенные указания на возраст братьев в 1015 г., из которых вытекает, что Борису в это время было не больше 20–22 лет («брада мала и ус, млад бо бе еще... аки цвет цветыи в уности своеи»), Глебу — около 13—15 лет («Сказание» влагает в его уста слова: «возрастом младствую» и уподобляет Борисова брата «колосу недозревшему» и «лозе, не до конца возросшей»; «детеск телом», — говорит о нем преподобный Нестор).

Таким образом, рождение как того, так и другого, несомненно, приходится на пору супружества Владимира и Анны. Со стороны последней к тому же было вполне естественно дать своему первенцу христианское имя Роман (в честь святого Романа Сладкопевца), которое носил также отец Анны, император Роман II. Наконец, тот факт, что древнерусский культ Бориса и Глеба довольно быстро, не позднее первой половины XII в., прижился в Византии6, где к почитанию «чужих», тем более «варварских» святых всегда относились с неприязнью — достаточно вспомнить равнодушие, проявленное византийской Церковью к открытию в Херсоне мощей папы Климента, – может быть объяснен отчасти тем, что греки не забыли, кто на самом деле был матерью святых братьев. Конечно, косвенные данные не могут устранить всех сомнений, но ввиду очевидной легендарности «болгарской» родословной Бориса и Глеба мы будем придерживаться версии об их происхождении от «царицы Володимеровой Анны».

6 Новгородский архиепископ Антоний (в миру Добрыня Ядрейкович) отметил среди цареградских святынь, осмотренных им в 1200 г., «церковь святыих мученик Бориса и Глеба» в Галате (построена ок. 1117 г.) и «икону велику святых Бориса и Глеба», стоявшую в алтаре Святой Софии, «на правой стране» и служившую образцом для иконописцев.

Новшества в престолонаследии

Христианизация княжего двора, сопровождавшаяся усвоением библейско-христианских представлений о царской власти, привнесла новые элементы в систему поведения князя как политической фигуры — теперь уже христианского государя, сюзерена, монарха милостью Божией. Так, исследования Десятинной церкви показали, что во время богослужений Владимир занимал с семьей особое место — на хорах, возносясь там над клиром и прочими молящимися, но пребывая ниже Бога, архангелов и пророков, изображенных в верхней части храма — на купольном своде и барабане. Чеканка Владимиром собственной монеты (златников и сребреников), в свою очередь, ярко свидетельствует о новом понимании «кесарем» и «великим каганом Русской земли» своего политического достоинства, ибо денежная эмиссия была одной из важнейших регалий самодержавной власти (примечательно, что монетный выпуск Владимира, даже несмотря на катастрофическое ухудшение его качества, — явление исключительное для Восточной Европы конца Х – начала XI в.). Вероятно, тогда же, при Владимире, под непосредственным влиянием Церкви и византийского окружения царевны Анны, мало-помалу прекратилась практика разъезда князей в полюдье, и этот родоплеменной институт, утратив свою языческую сущность, постепенно превратился в род внутреннего налога.

Карта распределения столов.png

Полностью изжить патриархальные обычаи, однако, было нелегко, а в ряде случаев и невозможно, особенно в области властных отношений внутри самой великокняжеской семьи. В основе государственного (княжого) права древней Руси лежало понятие семейного владения. Княжеский род выступал совокупным владетелем Русской земли или, лучше сказать, коллективным держателем княжения в ней, а члены династии были «пайщиками», имевшими свою долю в общем владении — княжении. Эта архаическая традиция сохранила полную силу и при Владимире, который выделил своим сыновьям часть государственной собственности (крупные волостные города)7 и обеспечил им полноправное участие в государственном управлении (припомним формулировку церковного устава Владимира: «и яз сгадав с своею княгинею с Анною и с своими детми…»).

7«И посади Вышеслава в Новегороде, а Изяслава Полотьске, а Святополка Турове, а Ярослава Ростове. Умершю же старейшему Вышеславу Новегороде, посадиша [Владимир] Ярослава Новегороде, а Бориса Ростове, а Глеба Муроме, Святослава Деревех, Всеволода Володимери, Мстислава Тмуторокани» (Повесть временных лет, под 988 г.; «Сказание о Борисе и Глебе» сажает Святополка в Пинске, «Чтение о Борисе и Глебе» преподобного Нестора отправляет Бориса во Владимир-Волынский, а Глеба оставляет «при отце», в Киеве.). Достоверность летописного сообщения крайне низка, как потому, что в нем фигурируют полулегендарные сыновья Владимира (Вышеслав, Святослав, Всеволод), так и ввиду несомненной его принадлежности к слою редакторских вставок XII в. в древнейший свод Повести временных лет. «Насколько изложенное в тексте (летописи. — С. Ц.) распределение «столов» соответствует представлениям первой четверти XII в., — пишет по этому поводу А.Л. Никитин, — показывает тот факт, что Святополку Владимировичу достался г. Туров, где в конце XI в. находился другой Святополк, сын Изяслава Ярославича. Естественно, что исследователь не имеет права использовать эти перечни имен и распределение княжений в качестве исторического источника, не доказав предварительно их достоверность или хотя бы возможность данных княжений и не ссылаясь на «припоминания» поздних списков Повести временных лет, как то делается до сих пор весьма часто» (Никитин А.Л. Основания русской истории. С. 245). В силу такого положения вещей мы, не подвергая сомнению сам факт распределения «столов» между сыновьями Владимира, по существу можем говорить с уверенностью только о том, что Ярославу достался Новгород, а Изяславу — Полоцк.

И все-таки христианство с его радикальным отрицанием языческой полигамии заставляло всех членов разветвленной княжеской семьи считаться с одним важным новшеством, грозившим разрушить устоявшийся порядок престолонаследия. Своим вступлением в христианский брак с греческой принцессой Владимир создал династическую коллизию, не имевшую прецедентов в истории матримониальных отношений русских князей, так как теперь с точки зрения византийского церковно-государственного права все прежние супружества Владимира приобрели характер незаконного сожительства. Тем самым сыновья, рожденные в этих браках, независимо от преимуществ родового старшинства, совершенно отстранялись от наследования великокняжеского стола, который отныне должен был принадлежать потомкам Владимира и Анны.

Не подлежит сомнению, что византийская царевна и ее окружение усиленно внушали эту мысль Владимиру, и их старания увенчались полным успехом. Нарушив вековую традицию передачи великого княжения в руки старшего сына, князь объявил своим наследником Бориса. По единодушному свидетельству древнерусских памятников, Владимир любил его более других сыновей и держал при себе, в чем еще С.М. Соловьев прозорливо усмотрел «намерение передать ему старший стол киевский» (Соловьев С.М. Сочинения. С. 195). Сажая на великое княжение сына византийской «царицы», Владимир рассчитывал повысить политический престиж киевской династии.

После смерти в 1011 г. Анны Владимир, кажется, женился еще раз8, но это никак не повлияло на его решение относительно династических прав Бориса349. Зато приближавшаяся старость князя подтолкнула его старших сыновей к открытому возмущению против родительской воли.

8 Указание на второй христианский брак Владимира большинство историков видят в сообщении Титмара о «мачехе» (noverca) Ярослава, которая в 1018 г. была захвачена в Киеве Болеславом I. Мнение А. Поппэ о том, что латинское noverca может означать «теща», А.В. Назаренко считает маловероятным и отдает предпочтение традиционному чтению, «ввиду наличия у Владимира дочери, родившейся в 1015 г. или чуть ранее – примерной сверстницы польского короля Казимира I», женившегося на ней около 1038 г., в возрасте 22 лет (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 490; Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 330). Впрочем, нельзя совершенно исключить того, что «мачехой» Ярослава Титмар мог назвать кого-то из бывших «языческих» жен Владимира.

Заговор Святополка

Первым обнаружил недовольство Святополк, опиравшийся на иностранную поддержку. Со слов Титмара Мерзебургского известно, что Владимир женил Святополка на дочери польского князя Болеслава I Храброго. Когда и при каких обстоятельствах был заключен этот брак, немецкий хронист не уточнил. Высказывалось предположение, что русский и польский князья могли скрепить династическим союзом мирный договор 992 г.9 Однако это невозможно, так как, по известию Титмара, вместе с дочерью Болеслава на Русь прибыл Рейнберн, епископ колобжегский (кольбергский; Колобжег (Кольберг) — город в польском Поморье, на участке балтийского побережья между устьями Одера и Вислы), а эта епархия была образована только в 1000 г. при учреждении польского архиепископства в Гнезно.

9 Летопись отмечает, что после смерти Владимира «дружина отня» предложила Борису занять киевский стол: «Поиди, сяди Кыеве на столе отни». По всей видимости, дружинники Владимира действовали в соответствии с волей покойного князя.

На сегодня мы не можем сказать больше того, что женитьба Святополка на польской княжне состоялась после 1000 г. и несколько ранее 1013 г. Не исключено также, что решение о свадьбе Святополка и Болеславны было принято во время визита в Киев Бруно Кверфуртского (1008), который мог выступить посредником на русско-польских переговорах.

Некоторое время спустя при дворе молодоженов созрел заговор. Мы знаем о нем только в самых общих чертах. Не вполне понятно, например, кто стоял во главе готовящегося мятежа. Титмар говорит, что Святополк действовал «по наущению Болеславову», хотя, как считает А.В. Назаренко, этим словам и не следует «придавать большого значения: хронист был яростным ненавистником польского князя и имел обыкновение во всем усматривать его козни» (Древняя Русь в свете зарубежных источников. С. 323). Данное замечание, впрочем, имеет вес скорее в плане источниковедческо-филологическом, чем историческом, ведь независимо от субъективного отношения Титмара к Болеславу за последним в 10—х гг. XI в. укрепилась заслуженная репутация опытного интригана и неуемного сеятеля смут в сопредельных с Польшей государствах, и нет никаких оснований полагать, что в отношениях с Русской землей он придерживался более миролюбивой политики. Но с другой стороны, Титмар, безусловно, не прав, выставляя Святополка пассивным орудием в руках Болеслава, тогда как у Святополка были собственные веские причины противиться отцу, отстранившему его от престолонаследия, и он вряд ли нуждался в подстрекательствах извне, чтобы подогреть свое честолюбие. По-видимому, истинное участие Болеслава в заговоре выразилось в том, что, не будучи политическим наставником своего русского зятя, он тем не менее сразу приобрел значение ключевой фигуры всей интриги, успешный исход которой — чего не мог не понимать Святополк — находился в непосредственной зависимости от военно-политической помощи польского князя.

Совершенно не ясна роль в этом деле епископа Рейнберна. Наши историки издавна подозревают его в активном содействии замыслам Святополка и Болеслава, приписывая ему не больше не меньше как намерение поставить Русскую Церковь под власть папы. Рейнберн действительно был ревностным миссионером. В своей колобжегской епархии он сжигал славянские языческие святилища и в пылу борьбы против идольской скверны даже совершил очистительный обряд над Балтийским морем, которое, как он узнал, было посвящено местными жителями демонам. Результатом его бескомпромиссного служения Господу было всеобщее восстание паствы и изгнание Рейнберна с епископской кафедры. Конечно, это классический портрет религиозного фанатика. Однако заметим, что фанатизм Рейнберна был направлен против идолослужения. Был ли колобжегский епископ еще и ненавистником восточнохристианской Церкви? Похоже что нет, раз Владимир не воспрепятствовал его приезду на Русь. Во всяком случае, у Титмара нет ни малейшего намека на то, что заговор Святополка имел религиозно-конфессиональный оттенок. По его словам, цель заговорщиков была чисто политическая: Святополк намеревался «тайно выступить» против Владимира. Характерно, что и в 1018 г., когда Болеслав держал в своих руках Киев, с польской стороны не было предпринято никаких шагов для насильственного окатоличивания Руси. В связи с этим, возможно, следует признать правоту Титмара, который расценил арест Рейнберна как «несправедливость». Если строго держаться свидетельства немецкого хрониста, то вся вина колобжегского епископа состояла, по-видимому, в том, что он вступился за своих духовных чад, ибо, по словам Титмара, Владимир вознегодовал на Рейнберна после какой-то беседы с ним.

Как бы то ни было, когда измена обнаружилась, Владимир велел схватить не только Святополка с безместным польским епископом, но также и дочь Болеслава, о чьей вине историку уже совсем нечего сказать, «и заключил каждого в отдельную темницу» (Титмар не поясняет, где находились эти тюрьмы — в Киеве, или, быть может, в разных городах). Рейнберн, находившийся, вероятно, уже в преклонном возрасте, не выдержал тягот заточения и вскоре отдал Богу душу. По свойственной людям привычке предрешать суд Божий, Титмар отвел колобжегскому епископу «прибежище на небесах», где тот, вкушая мир, «смеется над угрозами беззаконника [Владимира], созерцая пламя возмездия, терзающее этого распутника…»

Владимир, должно быть, готовился наказать и Болеслава, но тот опередил его. Спешно закончив продолжительную (тянувшуюся с 1007 г.) войну с Германией компромиссным Мерзебургским миром10, польский князь ринулся на восток. Титмар пишет, что в 1013 г. «подкрепленный нами», то есть вспомогательным германским войском, а также присоединившимся к нему отрядом печенегов, Болеслав «напал на Русь и разорил значительную часть этой страны». Однако затем между ляхами и степняками «случился раздор», и тогда Болеслав приказал своим воинам перебить печенегов. Это положило конец его военным успехам, но ярость Болеслава не утихла, и он «не переставал мстить, чем только мог». Тем не менее при жизни Владимира ему так и не удалось добиться освобождения заговорщиков.

10 По условиям Мерзебургского мирного договора Болеслав получил от германского императора в ленное владение земли лужичан и мильчан (Лужицкую и Мейсенскую марки) и сделался таким образом его формальным вассалом.

Мятеж Ярослава и смерть Владимира

Окончание войны с Болеславом доставило Русской земле не прочный мир, а лишь короткую передышку. Уже в следующем году неповиновение выказал другой старший сын Владимира Ярослав, сидевший в Новгороде. Повесть временных лет под 1014 г. сообщает: «Ярославу же сущю Новегороде, и уроком дающю Кыеву две тысячи гривен от года до года, а тысячу Новегороде гридем раздаваху. И тако даяху вси посадници новгородьстии, а Ярослав сего не даяше к Кыеву отцю своему».

Невыплаченный «урок» в две тысячи гривен Ярослав потратил на то, чтобы перекупить верность находившихся в Новгороде «гридей» (княжеского гарнизона) и нанять «за морем» новые отряды «варягов».

Погребение князя Владимира Святославича в Десятинной церкви. Миниатюра Радзивилловской летописи.jpg

Погребение князя Владимира Святославича в Десятинной церкви

Разгневанный Владимир начал собирать силы для похода на Новгород: «Хотящю Володимеру ити на Ярослава». Предстояла война отца с сыном – неслыханное дело даже в языческой Руси. «Но Бог не вдасть дьяволу радости», — с некоторым облегчением замечает летописец. В разгар военных приготовлений Владимир внезапно «разболелся» и слег. Врачеванье не помогало, недуг все усиливался, и 15 июля 1015 г. Владимир скончался в одной из своих загородных резиденций, на Берестове.

Ссылка на историю http://zaist.ru/~R7q1P

Новая книга «Последняя война Российской империи»

Новинка по низкой цене
В магазине не купишь!


Книга-альбом «Святые покровители Земли Русской»

Книга-альбом
«Святые покровители
Земли Русской»



 icon

ИКОНОПИСНАЯ МАСТЕРСКАЯ ИННЫ ЦВЕТКОВОЙ

Телефон: (495) 475-27-72
(910) 478-45-01

mail: inna.tsvetkova@yandex.ru