Забытые Истории

Половцы

RSS
Половцы
Происхождение

Происхождение этой группы кочевых племен изучено слабо и здесь до сих пор много неясного. Многочисленные попытки обобщить имеющийся исторический, археологический и лингвистический материал пока что не привели к формированию единого взгляда на эту проблему. И поныне остается в силе замечание тридцатилетней давности одного из специалистов в этой области, что «создание (фундаментального) исследования по этнической и политической истории кипчаков с эпохи древности до позднего средневековья  одна из нерешенных задач исторической науки» (Кузеев Р. Г. Происхождение башкирского народа. Этнический состав, история расселения. М., 1974. С 168).

Очевидно, впрочем, что к ней неприложимы понятия народа, народности или этноса, ибо самые разнообразные источники свидетельствуют о том, что за этническими терминами «кыпчаки», «куманы», «половцы» скрывается пестрый конгломерат степных племен и родов, в котором изначально присутствовали как тюркские, так и монгольские этнокультурные компоненты1. Наиболее крупные племенные разветвления кыпчаков отмечены в сочинениях восточных авторов XIII–XIV вв. Так, энциклопедия Ан-Нувайри выделяет в их составе племена: токсоба, иета, бурджоглы, бурлы, кангуоглы, анджоглы, дурут, карабароглы, джузнан, карабиркли, котян (Ибн-Халдун добавляет, что «все перечисленные племена не от одного рода»). По сообщению Ад-Димашки, кыпчаки, переселившиеся в Хорезм, назывались тау, бузанки, башкырд. Родоплеменные объединения половцев знает и «Повесть временных лет»: турпеи, елктуковичи и др. Фиксируемая археологией монгольская примесь среди кумано-кыпчакских племен была достаточно заметна и для современников. Относительно племени токсоба («токсобичи» русских летописей) имеется показание Ибн-Халдуна о его происхождении «из татар» (в данном контексте  монголов). Показательно также свидетельство Ибн аль-Асира о том, что монголы, желая расколоть кыпчако-аланский союз, напоминали кыпчакам: «Мы и вы — один народ и из одного племени...»

Более того, нет ни одного надежного свидетельства, что у них когда-либо существовало общее самоназвание. «Куманы», «кыпчаки», «половцы»  все эти этнонимы (точнее, псевдоэтнонимы, как увидим ниже) сохранились исключительно в письменных памятниках соседних народов, причем без малейшего указания на то, что они взяты из словарного обихода самих степняков. К определению этого степного сообщества не подходит даже термин «племенной союз», так как в нем отсутствовал какой бы то ни было объединяющий центр господствующее племя, надплеменной орган управления или «царский» род. Были отдельные кипчакские ханы, но хана всех кипчаков никогда не было (Бартольд В. В. История турецко-монгольских народов. Соч. М., 1968. Т.V. С. 209). Поэтому речь должна идти о довольно рыхлом и аморфном родоплеменном образовании, чье оформление в особую этническую группу, наметившееся во второй половине XII–начале XIII вв., было прервано монголами, после чего кумано-кыпчакские племена послужили этническим субстратом для формирования ряда народов Восточной Европы, Северного Кавказа, Средней Азии и Западной Сибири  татар, башкир, ногайцев, карачаевцев, казахов, киргизов, туркмен, узбеков, алтайцев и др.

Первые сведения о «кыпчаках» восходят к 40-м гг. VIII в., когда в среднеазиатском регионе окончательно распался Тюркский каганат (так называемый Второй Тюркский каганат, восстановленный в 687–691 гг. на месте Восточнотюркского каганата, разгромленного китайцами в 630 г.), не устоявший перед восстанием подвластных племен. Победители, среди которых первенствующую роль играли уйгуры, дали побежденным тюркам презрительное прозвище «кыпчаки», означавшее по-тюркски что-то вроде «беглецы», «изгои», «неудачники», «злосчастные», «злополучные», «никчемные».

Самое раннее упоминание слова «кыпчак» (и притом в связи с тюрками) встречается именно в древнеуйгурской письменности  на «Селенгинском камне», каменной стеле с руническими (орхонскими) письменами, установленной в верховьях р. Селенги правителем Уйгурского каганата Элетмиш Бильге-каганом (747–759 гг.). В 1909 г. памятник обнаружил и исследовал финский ученый Г. Й. Рамстедт. Выбитый на его северной стороне текст серьезно поврежден, в том числе четвертая строка, которая имеет лакуну в начальной части. Рамстедт предложил для нее конъектуру: «когда тюрки-кыпчаки властвовали над нами пятьдесят лет...» В настоящее время эта реконструкция общепризнанна, причем слову «кыпчак» обыкновенно придается этнический смысл («народ тюрков-кыпчаков»), какового на самом деле предполагать не приходится, поскольку древнетюркские надписи не знают случаев слияния или отождествления парных этнонимов. С учетом вышеупомянутого нарицательного значения слова «кыпчак» начало строки следует читать: «когда презренные тюрки…». 

Но политически окрашенный термин, мало пригодный для этнического самосознания, едва ли оказался бы столь живучим, если бы не претерпел дальнейших метаморфоз,  и прежде всего в восприятии самих побежденных, утративших вместе с родоплеменной политической структурой (в виде Тюркского каганата) также и возможность надежной этнической самоидентификации в окружении родственных тюркоязычных племен. Весьма вероятно, что по крайней мере в некоторых племенных группах разбитых тюрков (оттесненных к предгорьям Алтая), под влиянием катастрофического поражения, круто изменившего их социально-политический статус, произошла коренная ломка племенного и политического самосознания, результатом чего стало принятие ими названия «кыпчак» в качестве нового автоэтнонима. Такому замещению могло способствовать характерное для религиозно-магического мышления представление о неразрывной связи между предметом (существом) и его названием (именем). Исследователи отмечают, что «у тюркских и монгольских народов и поныне существует некогда очень обширный класс имен-оберегов. Так, детям или взрослым обычно после смерти предыдущего ребенка или члена семьи (рода), а также после тяжелой болезни или пережитой смертельной опасности дают имя-оберег с уничижительным значением или новое охранительное имя, долженствующее ввести в заблуждение преследующие человека (семью, род) сверхъестественные силы, вызвавшие несчастье». В силу подобных представлений и для тюрков, испытавших на себе злобу враждебных духов2, средством спасения точно так же могло стать «принятие прозвища-оберега с уничижительным значением («злосчастные», «никчемные»), возникшего, скорее всего, как подмена этнонима в ритуальной практике» (Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Казахстан: летопись трех тысячелетий. Алма-Ата, 1992. С. 120–126).

Впоследствии слово «кыпчак» подверглось дальнейшему переосмыслению. Этот процесс был связан с новым ростом политического значения тюрков-«кыпчаков». Отступив на юг Западной Сибири, они оказались в соседстве с кимаками3, вместе с которыми, после гибели Уйгурского каганата (павшего около 840 г. под ударами енисейских киргизов), создали Кимакский каганат — государственное образование, основанное на господстве кочевников над местным оседлым населением. Приблизительно в то же время, когда «кыпчаки» снова входят в состав господствующей верхушки, меняется и семантика их племенного прозвища. Теперь его стали сближать с тюркским словом «кабук»/«кавук» — «пустое, дуплистое дерево»4. Для объяснения новой этимологии псевдоэтнонима (совершенно безосновательной с научной точки зрения) была придумана соответствующая генеалогическая легенда. Любопытно, что позднее она проникла даже в эпос уйгуров, забывших первоначальное значение прозвища «кыпчак». Согласно огузскому преданию, в подробностях переданному Рашид ад-Дином (1247–1318 гг.) и Абу-ль-Гази (1603–1663 гг.), Огуз-хан  легендарный прародитель огузов, в том числе и уйгуров, «потерпел поражение от племени ит-барак, с которыми он воевал… В это время некая беременная женщина, муж который был убит на войне, влезла в дупло большого дерева и родила ребенка... Он стал на положении ребенка Огуза; последний назвал его Кыпчак. Это слово производное от слова Кобук, что по-тюркски означает – «дерево со сгнившей сердцевиной». Абу-ль-Гази также замечает: «На древнем тюркском языке дуплистое дерево называют «кыпчак». Все кыпчаки происходят от этого мальчика». Другой вариант легенды приводит Мухаммад Хайдар (ок. 1499–1551 гг.) в своем «Огуз-намэ»: «И вот пришел Огуз-каган с войском к реке, называемой Итилем (Волга). Итиль  большая река. Огуз-каган увидел ее и говорил: «Как переправимся через поток Итиля?» В войске был один дородный бек. Имя его было Улуг Орду бек... Этот бек срубил деревья... На деревьях тех расположился и переправился. Обрадовался Огуз-каган и сказал: О, будь ты здесь беком, Кыпчак-беком ты будь!» Не позднее второй половины IX в. этот псевдоэтноним заимствовали арабские писатели, прочно укоренив его в своей литературной традиции («кыпчаки», как одно из подразделений тюркских племен, упоминаются уже в «Книге путей и стран» Ибн Хордадбеха (ок. 820–ок. 912).

В начале XI в. нашествие киданей (или кара-кытаев, выходцев из Монголии) вынудило кимако-«кыпчакские» племена покинуть насиженные места. Их переселение шло по двум направлениям: южном  на Сырдарью, к северным границам Хорезма, и западном  в Поволжье. В первом миграционном потоке преобладал «кыпчакский» элемент, во втором  кимакский. Вследствие этого термин «кыпчак», общеупотребительный в арабском мире, не получил распространения в Византии, Западной Европе и на Руси, где пришельцев преимущественно стали называть «куманы» и «половцы».

Происхождение названия «куман» достаточно убедительно раскрывается через его фонетическую параллель в виде слова «кубан» (для тюркских языков характерно чередование «м» и «б»), которое, в свою очередь, восходит к прилагательному «куба», обозначающему бледно-желтый цвет. У древних тюрков цветовая семантика названия племени часто соотносилась с его географическим положением. Желтый цвет в этой традиции мог символизировать западное направление. Таким образом, усвоенный византийцами и западноевропейцами псевдоэтноним «куманы»/«кубаны», видимо, имел хождение среди кимако-«кыпчакских» племен для обозначения их западной группировки, которая во второй половине XI–начале XII в. заняла степи между Днепром и Волгой. Это, конечно, не исключает вероятности существования особого племени, называвшегося «кубан»/«куман»  предков кумандинцев Северного Алтая (Потапов Л. П. Из этнической истории кумандинцев // История, археология и этнография Средней Азии. М., 1968. С. 316–323). Для характеристики соотношения этнических терминов «куман» и «кыпчак» стоит отметить также, что в самой «кумано-кыпчакской» среде они отнюдь не являлись синонимами. Не смешивает их и эпос тюркоязычных народов. Только в поздней ногайской эпической поэме «Сорок ногайских богатырей» встречаются такие строки: «Страна куманов, мои кыпчаки, / Пусть садятся на коней добры молодцы!» (Айт десенъиз, айтайым («Если просите, спою…»). Черкесск, 1971. С. 6). Однако здесь скорее всего воспроизводятся достаточно отдаленные и уже не вполне адекватные представления об исторических реалиях XIII в.

Несмотря на то, что название «куманы» было хорошо известно в древней Руси, здесь за ними закрепилось другое наименование  «половцы». На идентичность половцев и куманов указывает летописное выражение: «кумане рекше половци», то есть «куманы, называемые половцами» (см. статью «Повести временных лет» под 1096 г., Лаврентьевскую летопись под 1185 г., Ипатьевскую под 1292 г.). В. В. Бартольд считал, что «куманская» этнонимика проникла в древнерусское летописание из Византии. Однако этому противоречит, например, наличие «князя Кумана» в летописном списке половецкий ханов, убитых во время похода 1103 г. русского войска в степь.

Со словом «половцы» связана любопытная этимологическая путаница, сыгравшая в историографии такую важную роль, что даже исказила представления ученых об этногенезе «куманов»/«кыпчаков». Истинное его значение оказалось непонятно уже славянским соседям Руси полякам и чехам, которые, усмотрев в нем производное от старославянского «плава»  солома, перевели его термином «плавцы» (Plawci/Plauci), образованным от прилагательного «плавый» (plavi, plowy)  западнославянского аналога древнерусскому «половый», то есть изжелта-белый, белесовато-соломенный. В исторической литературе объяснение слова «половец» от «половый» первым предложил в 1875 г. А. Куник (см. его прим. на с. 387 в кн.: Дорн Б. Каспий. О походах древних русских в Табаристан. // Записки Императорской Академии Наук. Т. 26. Кн. 1. СПб., 1875). С тех пор в науке прочно укоренилось мнение, что «такие названия как половцы-плавцы... не являются этническими, а служат лишь для объяснения внешнего вида народа. Этнонимы «половцы», «плавцы» и др. обозначают бледновато-желтый, соломенно-желтый, названия, служившие для обозначения цвета волос этого народа» (Расовский Д. А. Половцы // Seminarium Kondakovianum. Т. VII. Praha, 1935, с. 253; из новейших исследователей см., напр.: Плетнева С. А. Половцы. М., Наука, 1990, с. 35–36). Хорошо известно, что среди тюрков действительно встречаются светловолосые люди. В результате на страницах многих исторических трудов ХХ в. половцы предстали в образе «голубоглазых блондинов»  потомков европеоидов Центральной Азии и Западной Сибири, подвергшихся в VIII–IX вв. тюркизации. Вот лишь одно характерное высказывание: «Как известно, пигментация волос неразрывно связана с определенным цветом глаз. В отличие от остальных тюрок, черноволосых и кареглазых, белокожие половцы представали в золотистом нимбе волос над яркими голубыми глазами… Столь характерная цветовая гамма половцев, вызывавшая восхищение современников, для историка оказывается своего рода «генеалогическим свидетельством», помогая связать их происхождение с загадочными динлинами китайских хроник («белокурым народом», обитавшем в I–II вв. у северных границ Китая.  С. Ц.)… а через них  с людьми так называемой «афанасьевской культуры», чьи погребения III тысячелетия до н. э. были открыты археологами в Прибайкалье. Таким образом, в океане времен половцы предстают перед нами в качестве потомков древнейших европейцев, вытесненных из Восточной и Центральной Азии начавшейся когда-то широкой экспансией монголоидных народов. «Отуреченные» некогда «динлины», они потеряли свою древнюю родину, сменили язык и общетюркский поток вынес на простор причерноморских степей… уже последние остатки некогда сильного и многочисленного, а теперь вымирающего и теряющего среди других свой облик золотоволосого народа, отмеченного уже признаками своего азиатского прошлого » (Никитин А. Л. Основания русской истории. М., 2001, с. 430–431).

Многолетняя приверженность исследователей этому взгляду на происхождение половцев вызывает только недоумение. Не знаешь, чему удивляться больше  разыгравшейся фантазии историков, пустившихся во все тяжкие, не только не имея на руках даже косвенного свидетельства о европеоидной внешности половцев  соседей Руси, но и вопреки всем антропологическим и этнографическим данным, недвусмысленно подтверждающим их принадлежность к монголоидной расе, или неразборчивости языковедов, которые, казалось бы, могли знать, что в случае происхождения слов «половец», «половцы» от «половый» ударение в них непременно приходилось бы на последний слог (как в словах «соловец», «соловцы»  производных от «соловый»).

Между тем после обстоятельных исследований Е. Ч. Скржинской (Скржинская Е. Ч. Половцы. Опыт исторического исследования этникона. // Византийский временник. 1986. Т. 46, с 255–276; Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия в Средневековье. СПб., 2000, с. 38–87) вопрос о возникновении и первоначальном значении древнерусского названия «половцы» может считаться окончательно решенным. Исследовательница обратила внимание на характерную особенность географических представлений киевских летописцев XI–XII вв., а именно устойчивое деление ими территории Среднего Поднепровья на две стороны: «сю», «сию» (то есть «эту», или «Русскую», лежавшую, как и Киев, на западном берегу Днепра) и «ону» («ту», или «Половецкую», простиравшуюся к востоку от днепровского правобережья до самой Волги; ср. с летописным: «вся Половецкая земля, что же (есть. — С. Ц.) их межи Волгою и Днепром»). Последняя обозначалась также как «он пол», «оный пол» («оная сторона», «та сторона»). В Киевской летописи под 1172 г. говорится, что князь Глеб Юрьевич «ехал на ону сторону [Днепра] к онем половцем». Словарь М. Фасмера также фиксирует понятие «онополец, онополовец»  живущий по ту сторону реки, производное от церковнославянского «об он пол» (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971. Т. 3, с. 142). Отсюда стало понятно, что «слово «половец» образовано по месту обитания кочевников  подобно другому слову  «тоземец» (житель «той земли»)», ибо «для русских людей половцы были обитателями той («оной»), чужой стороны Днепра (об он пол=половцы) и в этом качестве отличались от «своих поганых», черных клобуков, обитавших на этой («сей»), своей стороне реки. В этом противопоставлении и родился специфический русский этникон «они половици», или просто «половици», трансформировавшийся в процессе развития древнерусского языка в «половци» (Скржинская. Русь, Италия, с. 81, 87).

Вполне естественно, что за рамками данной географической традиции своеобразный южнорусский термин оказался недоступен для понимания, вследствие чего был неверно истолкован не только западными славянами, но даже образованными людьми Московской Руси. О позднейших этимологиях слова «половцы», распространенных среди московских книжников конца XV–начала XVI в., можно судить по сохранившимся известиям иностранных писателей. Так, польский ученый и историк Матвей Меховский слыхал, что «половцы в переводе на русский язык значит «охотники» или «грабители», так как они часто, делая набеги, грабили русских, расхищали их имущество, как в наше время делают татары» («Tractatus diabus Sarmatiis, Asiana et Europiana», 1517 г.). Следовательно, его информатор отталкивался от древнерусского «ловы» охота. А по свидетельству Сигизмунда Герберштейна, посла австрийского императора при дворе великого князя Василия III, москвичи того времени производили слово «половцы» от «поле». Следует добавить, что ни тогда, ни раньше, в домонгольскую эпоху, русские люди не примешивали сюда прилагательное «половый».

Полное незнание древнерусской литературой «кыпчаков» свидетельствует о том, что на Руси изначально и в течение всего «половецкого» периода сношений со степью имели дело исключительно с кимакской (куманской) группировкой половцев. В этой связи показательны упоминаемые в летописи «половцы Емякове». Йемеки были одним из главенствующих племен в кимакском племенном союзе.

Первые контакты с Русью



1. Общественное устройство половцев. Повседневный быт. Военное дело

Полное незнание древнерусской литературой «кыпчаков» свидетельствует о том, что на Руси изначально и в течение всего «половецкого» периода сношений со степью имели дело исключительно с кимакской (куманской) группировкой половцев. В этой связи показательны упоминаемые в летописи «половцы Емякове». Йемеки были одним из главенствующих племен в кимакском племенном союзе. 

Согласно библейской классификации народов, русские летописцы причисляли их к потомкам Измаила, «пущенных на казнь християном»: «Измаил роди сынов 12, от нихже суть 4 колена: Торкмене, Печенези, Торци, Кумани, рекше Половци, иже исходять из пустыни» (статья под 1096 г.).

В остальном половцы так мало интересовали наших древних писателей, или вернее будет сказать, были ими так люто ненавидимы, что во всей древнерусской литературе не осталось никаких этнографических описаний половцев, кроме краткой, но до крайности неприязненной заметки в составе сравнительного обзора о «законах» (обычаях и нравах) народов, помещенной во вступительной части «Повести временных лет» («…половци закон держать отець своих: кровь проливати, а хвалящеся о сем, и ядуще мерьтвечину и всю нечистоту, хомяки и сусолы [суслики], и поимають мачехи своя и ятрови [свояченицы]…»), да беглого наблюдения в статье под 1097 г. о «волчьем» культе, характерном для многих тюркских народов: накануне сражения с венграми половецкий хан Боняк в полночь «отъехал» в поле «и поча выти волчьски, и волк отвыся ему, и начаша мнози волци выти» (ср. с тем, что в былине об Алеше Поповиче и Тугарине последний персонаж приезжает в Киев в сопровождении двух серых волков; историческим прототипом былинного Тугарина, возможно, является летописный Тугоркан  половецкий хан, ставший в 1094 г. тестем Святополка Изяславича и убитый в сражении на реке Трубеже в 1096 г.). Вследствие этого основные сведения о половцах приходится черпать из других источников.

По некоторым подсчетам, во второй половине XI в. южнорусские степи заселило около дюжины больших половецких орд, насчитывавших от 30 000 до 50 000 человек каждая (см.: Плетнева С. А. Половцы. М., 1990. С. 115). По мере укрепления своего могущества и влияния половцы поглощали и ассимилировали других обитателей степи  торков и печенегов. В области социально-экономических отношений половцы находились тогда на начальной, так называемой таборной стадии кочевания, для которой характерна чрезвычайная подвижность степняков в связи с отсутствием у них постоянных мест кочевий. «Это племя,  замечает византийский церковный писатель XII в. Евстафий Солунский, не способно пребывать устойчиво на одном месте, ни оставаться [вообще] без передвижений; у него нет понятия об оседлости, и потому оно не имеет государственного устройства».

Действительно, каждая половецкая орда представляла собой обособленный родоплеменной коллектив, возглавляемый старейшинами  беками и ханами. По словам рабби Петахьи Регенсбургского (XII в.), «куманы не имеют общих владетелей, а только князей и благородные фамилии». В случае нужды они могли создавать временные военные союзы, но без единого руководства.

Быт половцев был скуден и неприхотлив. Жилищем им служили войлочные юрты и крытые повозки; обыкновенный их рацион состоял из сыра, молока и сырого мяса, размягченного и согретого под седлом лошади. Хлеба они не знали вовсе, а из зерновых культур употребляли в пищу только рис и просо, добываемые посредством торговли.

Недостаток съестных припасов, изделий ремесленного производства и предметов роскоши половцы восполняли путем набегов на окрестные земли. Одной из важнейших статей добычи были рабы, которых сбывали на невольничьих рынках Крыма и Средней Азии.

Тактика грабительских налетов («облав») была доведена половцами до совершенства. Основной упор делался на стремительность и внезапность нападения. Участник Четвертого крестового похода, французский хронист Робер де Клари, поражался тому, что половцы «передвигаются столь быстро, что за одну ночь и за один день покрывают путь в шесть или семь, или восемь дней [обычного] перехода… Когда они поворачивают обратно, вот тогда и захватывают добычу, угоняют людей в плен и вообще берут все, что могут добыть». Евстафий Солунский дает половцам сходную характеристику: «Это летучие люди, и поэтому их нельзя пой¬мать»; народ этот «в одно и то же время... близок и уже далеко отступил. Его еще не успели увидеть, а он уже скрылся из глаз». Даже такие полноводные реки, как Днепр, Днестр и Дунай, не являлись для половцев непреодолимой преградой. Для переправы кибиток они использовали своеобразные плоты, изготовленные из десятка растянутых лошадиных шкур, крепко связанных одна с другой и обшитых по краям одним ремнем. Воины переправлялись сидя верхом на кожаных мешках, набитых соломой и так плотно зашитых, что ни капли воды не могло просочиться внутрь. Те и другие «плавсредства» привязывали к хвостам лошадей, которые доставляли их на тот берег.

Основной тактической единицей половецкого войска было родовое ополчение численностью от нескольких десятков до 300–400 всадников, со своим предводителем – беком и знаменем (бунчуком). В целом каждая половецкая орда могла выставить примерно от четырех до семи тысяч взрослых мужчин-воинов. Из-за слабости своего вооружения (главными видами их оружия были луки5 и копья, доспехами  плотные кожаные и войлочные куртки) половцы старались не вступать в лобовое столкновение с противником, предпочитая засады, притворные отступления и обходные маневры. Города и крепости, даже плохо укрепленные, почти всегда оставались для них неприступными. Не имея никаких осадных устройств, половцы крайне редко решались брать город «на копье», если только не рассчитывали застать его защитников врасплох. Обычно они стремились измором вынудить осажденных к сдаче, однако не были способны на ведение длительных осад, поскольку необходимость строго соблюдать режим сезонных перекочевок не позволяла им слишком долго задерживаться под городскими стенами.

На войне половцы придерживались степного кодекса чести: свято соблюдали законы гостеприимства по отношению к вражеским послам, в бою стремились не убивать знатных противников, а захватывать их в плен с тем, чтобы затем получить за них выкуп. В качестве союзников или наемников они, как правило, проявляли исключительную верность. Но соседи из них были плохие. Договоры, ручательства, клятвы не значили в их глазах ничего, а вероломство рассматривалось как похвальная хитрость. Византийская писательница Анна Комнин (ум. около 1153 г.), дочь императора Алексея I Комнина, жаловалась на «податливость», «изменчивость» образа мыслей и «непостоянство» половцев. Такими же ненадежными и беспокойными соседями они стали и для Русской земли.

2. Начало русско-половецких войн



Печенеги, откочевавшие в 30–40-х гг. XI в. в нижнее Подунавье, освободили степное пространство Северного Приазовья и Причерноморья для своих восточных соседей  огузов. На страницах наших летописей они остались под именем торков. Это была северная ветвь большого союза тюркских племен, сложившегося в IX–X вв. на территории Средней Азии, между северо-восточным побережьем Каспийского моря и Восточным Туркестаном (южная группировка огузов, ушедшая во второй половине XI в. в Переднюю Азию, получила известность под именем турок-сельджуков; в Северной Монголии существовал обособленный союз девяти огузских племен («токуз-огузы», букв. «девять огузов»), возглавляемый уйгурами). Тесня отступавших печенегов и в то же время теснимые сами наседавшими с тыла половцами, торки в середине XI в. массами хлынули из-за Дона на днепровское левобережье. Зимой 1054–1055 г. они попробовали на прочность границы Переяславского княжества, но получили достойный отпор: «Иде Всеволод на торкы зимой… и победи торкы». Следом явились те, кто толкал торков в спину – передовая половецкая орда во главе с ханом Блушем**. Переяславский князь Всеволод Ярославич (как, впрочем и его старшие братья — Изяслав и Святослав) принадлежал к тому поколению русских людей, которое выросло в четвертьвековой период затишья борьбы со степью и потому весьма слабо представляло себе обычаи кочевников и тонкости степной политики. Только этим и можно объяснить совершенный им промах. Из двух дерущихся на пороге своего дома грабителей Всеволод поддержал сильнейшего, положившись на миролюбивые заверения Блуша.

В 1060 г. объединенное войско трех Ярославичей («вои бещислены»), к которому присоединилась дружина полоцкого князя Всеслава Брячиславича, двинулось «на конях и в лодьях» в самую глубь степи. У торков не хватило ни сил, ни духа противостоять русской мощи. Их орда, не приняв сражения, устремилась на юг с намерением осесть на дунайской равнине. В 1064 г. они переправились через Дунай, разбили греков и болгар и ринулись в глубь страны. Опустошив Македонию и Фракию, торки дошли до стен Константинополя. Византийский император смог избавиться от них только посредством богатых подарков. Обремененные добычей, торки ушли обратно за Дунай, где в тот же год были истреблены суровой зимой, голодом и эпидемией. Оставшиеся в живых большей частью поступили на службу к императору, получив для поселения казенные земли в Македонии. Другая часть торков (менее многочисленная) предпочла перейти на русскую службу, составив костяк «черных клобуков»6  разношерстного объединения лояльных к Руси степняков, которых русские князья с конца Х в. расселяли в бассейнах Роси и Сулы для охраны самых уязвимых участков южнорусского пограничья. Остатки независимых торческих племен вперемежку с осколками печенежских орд еще несколько десятков лет кочевали в районе Дона и Донца, постепенно дробимые между половецким молотом и русской наковальней.

Как самостоятельная военно-политическая сила торки лишь мелькнули на русском горизонте, «Божьим гневом гонимы», по выражению летописца. Но радость русских людей от того, что «Бог избави хрестьяны от поганых», была преждевременной. По стопам торков двигались половцы  новые хозяева западного ареала Великой степи на ближайшие полтораста лет.

Пока торки были главными противниками половцев, последние придерживались заключенного со Всеволодом Ярославичем мирного договора. Но после ухода в 1060 г. основной части торческой орды в Подунавье половцы сразу забыли о дружеских обещаниях, данных ханом Блушем князю Всеволоду. Уже зимой 1061 г. орда хана Искала вторглась во владения переяславского князя. Всеволод, только что разгромивший торков, вероятно, недооценил грозившую ему новую опасность или просто не успел как следует «исполчиться». Во всяком случае, он выступил против половцев с небольшой дружиной без привлечения «воев», то есть городского ополчения. В сражении, состоявшемся 2 февраля, русское войско было разбито. Повоевав Переяславскую землю, половцы ушли назад в степь. «Се бысть первое зло от поганых и безбожных враг», отметил летописец.

В начале сентября 1068 г., после семилетнего перерыва, Переяславское княжество вновь подверглось нашествию степняков. Вторжение было предпринято силами нескольких половецких орд, общим числом не менее 15 000 всадников. На этот раз Всеволод не отважился биться с ними один и запросил помощи у братьев. Через несколько дней Изяслав и Святослав были в Переяславле со своими дружинами; киевский князь привел с собой также городское ополчение. Половцы уже стояли рядом, на реке Альте. Летописец говорит, что битва произошла ночью, не поясняя, впрочем, по чьей инициативе. Но, судя по его замечанию, что «грех же ради наших пусти Бог на ны поганыя, и побегоша Русьскыи князи», половцы, должно быть, внезапно атаковали русский лагерь. После поражения русское войско распалось: Святослав ушел к себе в Чернигов, а Всеволод укрылся вместе с Изяславом в Киеве.

Это половецкое вторжение имело столь далеко идущие последствия, что даже привела к смене власти на киевском столе. В результате народного восстания великий князь Изяслав был изгнан из Киева.

Тем временем половцы продолжали «воевать» днепровское левобережье. Не встречая организованного сопротивления, они широкой облавой опустошили Переяславское княжество и в конце октября уже орудовали возле Чернигова. Святослав не смог оставаться безучастным наблюдателем того, как разоряются его владения. Во главе трехтысячной рати он выступил из города навстречу врагу. 1 ноября, под Сновском (несколько севернее Чернигова), черниговцы обнаружили половецкое становище. Половцев было вчетверо больше; несмотря на это, Святослав стремительной конной атакой («удариша в коне») опрокинул их. Степняки были совершенно разбиты, множество их потонуло в реке Снови, а какой-то половецкий хан, имени которого летопись не сообщает, попал в плен. Эта блестящая победа русской рати  первая в истории русско-половецких войн  положила конец нашествию.

Первые общерусские походы в степь



В 1070-х-80-х гг. XI в. половцы установили безраздельное господство над степными пространствами от Яика до Днепра, надолго ставшими для русских людей «половецким полем». В 1091 г. ханы Боняк и Тугоркан, явившиеся на Балканы по приглашению византийского им¬ператора Алексея I Комнина, разгромили придунайских печенегов в долине реки Марицы. С печенежским господством на Балканах и в Подунавье было покончено в один день. Масштабы постигшей печенегов военной катастрофы изумили современников. «В тот день произошло нечто необычайное: погиб целый народ вместе с женщинами и детьми, народ, численность которого составляла не десять тысяч человек, а выражалась в огромных цифрах,  писала дочь Алексея Комнина, Анна.  Это было 29 апреля, в третий день недели (то есть во вторник, т.к. в Византии неделя начиналась с воскресенья. — С.Ц.). По этому поводу византийцы стали распевать насмешливую песенку: «Из-за одного дня не пришлось скифам увидеть мая». Конечно, известие Анны Комнин о гибели всего печенежского «народа» не следует понимать буквально. Источники первой половины XII в. все еще упоминают об остатках придунайских печенегов.

После гибели придунайской печенежской орды западноднепровские степи до самого Дуная также вошли в зону половецких кочевий.

Разделавшись со своими степными конкурентами, половцы утратили единственную причину, которая побуждала их худо-бедно поддерживать мирные отношения с русскими князьями. Со второй половины 80-х гг. XI в. половецкие набеги на Русь учащаются и становятся почти ежегодными.

Причиняемые ими опустошения были велики.

В 90-х гг. XI в. опасность «погубленья» Русской земли «от поганых» была вполне реальной. Особенно 1092 год, по свидетельству летописи, был отмечен общей тревогой и бедствиями. Лето стояло засушливое, горели леса и болота, люди тысячами умирали от разных болезней, «и рать велика бяше от половець и отвсюду; взяша три грады: Песочен, Переволоку, Прилук, и многа села воеваша по обема странома» (то есть по обоим берегам Днепра). Не случайно соответствующие статьи «Повести временных лет» окрашены в сумрачные тона напряженного эсхатологического ожидания. Набеги половцев, достигшие в это время наибольшей силы, угрожали превратить Среднее Поднепровье в безлюдную пустыню. Летописец,  современник этих событий,  с отчаянием и ужасом рисует картину запустения некогда цветущих и густонаселенных городов и целых областей: «Створи бо ся плач велик в земле нашей, опустеша села наша, и городе наша». Половецкие облавы частым гребнем вычесывали из городов и весей обильный полон, и один летописный отрывок повествует, как тысячи людей, «страждущие, печальные, измученные», «с осунувшимися лицами, почерневшие телом», брели, обдирая босые ноги о колючие травы, в «незнаемую страну», гонимые в степь к половецким вежам (древнерусское название кочевнических шатров, юрт), со слезами говоря друг другу: «Я был из этого города», а другой: «А я  из того села»; и «так вопрошали они друг друга со слезами, род свой называя и вздыхая, взоры возводя на небо к Всевышнему…».

Внешняя линия Змиевых валов, проходившая по рекам Рось и Сула, перестала служить надежной защитой от вторжений степняков, в ней одна за другой появлялись широкие прорехи. В 1093 г. половцы сожгли Торческ  крупнейший оплот «черных клобуков» в Поросье, а в 1095 г. вынудили жителей Юрьева бросить свой город и уйти на север, за Стугну. Археологические материалы с левобережья Днепра также свидетельствуют о страшном разгроме здешних поселений  пограничных городов Воинь, Снепород и других, сожженных или заброшенных на рубеже XI–XII вв. и отстроенных заново лишь в первой половине XII в. (см.: Коринный Н. Н. Переяславская земля Х–первая половина XIII века. Киев, 1992. С. 123). Отдельные победы русских дружин не могли в корне переломить ситуацию.

Взломив в ключевых пунктах древнерусский оборонительный вал, половцы получили возможность беспрепятственно совершать быстрые рейды вглубь Русской земли. В 1096 г. их добычей едва не стал сам Киев. Характерно, что орда хана Боняка, «безбожного, шелудивого хыщника», как рекомендует его летописец, прокралась к Киеву «отай», то есть никем не замеченная, и ранним утром 20 июля буквально выросла из-под земли у городских стен. Нападение было столь внезапным и стремительным, что городская стража едва успела захлопнуть Золотые ворота перед самыми мордами половецких лошадей («и мало в град не въехаша половци»; в 1151 г. сын Боняка по имени Севенч похвалялся: «Хощу сещи Златая врата, якоже и отец мой»). Половцы сожгли посады и ограбили окрестные монастыри, в том числе Печерский.

Многочисленные попытки завязать с половцами мирные отношения ни к чему не приводили. Мономах говорит о себе, что в конце XI–начале XII вв. «миров есм створил с половечьскыми князи без одиного 20… а дая скота [денег] много и много порты [богатых одежд] свое». Но половцы брали подарки и на следующий год снова приходили за военной добычей. Даже династические браки с половецкими ханами не гарантировали спокойствия их русским родственникам. В 1094 г. князь Святополк «поял» за себя дочь хана Тугоркана. А спустя два года ему пришлось хоронить своего тестя, явившегося пограбить волость своего зятя и павшего в бою с объединенными дружинами Святополка и Мономаха на реке Трубеж под Переяславлем. Вероломство половцев порой вызывало ответное коварство со стороны русских князей. Так, в 1095 г. в Переяславле были убиты два половецких хана Итларь и Кытан, приехавшие к Владимиру «на мир». На умерщвлении гостей настояли прибывшие из Киева послы Святополка, к которым присоединилась дружина самого Мономаха. Владимир пробовал было возразить: «Како се могу створити, роте с ними ходив [связав себя клятвой]?». Но советники князя успокоили его совесть, сказав: «Княже! Нету ти [тебе] в том греха; да они, всегда к тобе ходячи роте, губять землю Русьскую и кровь хрестьяньску проливають бесперестани». Стоит отметить, что эти слова обезоруживающим образом подействовали и на летописца, который, против обыкновения, не только не стал заострять внимание на нарушении христианским князем крестного целования, но даже заметил, что Итларь и Кытан «испроверже живот свой во зле», то есть получили поделом. В отношениях с «погаными» действовала своя мерка морали, общепринятая как в светской, так и в духовной среде русского общества.

По случайности, именно этот неприглядный инцидент подсказал правильную тактику борьбы со степняками. До сих пор русские князья находились в положении обороняющихся, отражая половецкие налеты на укрепленных степных рубежах Руси7. Теперь же, не дожидаясь мести со стороны родственников убитых ханов, Святополк и Мономах сами нашли в степи обезглавленные орды Итларя и Кытана, «взяша» их вежи, «полониша скоты и коне, вельблуды и челядь и приведоста я [все это] в землю свою».

Во время этой успешной вылазки киевский и переяславский князья могли своими глазами убедиться, что в жизни половцев произошли значительные перемены. Расселившись в южнорусских степях, половецкие орды утратили прежнюю подвижность. Таборная стадия кочевания завершилась разделом степного пространства между племенами и родами. За каждой ордой закрепились постоянные места зимовий и летних кочевок, устоялись маршруты передвижений. Половцы перестали быть неуловимыми и потому неуязвимыми противниками. Рассчитывать на безнаказанность им больше не приходилось.
С этого времени идея организации большого (общерусского) похода в степь постоянно стояла в повестке дня, служа главным аргументом для прекращения междоусобных раздоров.

В начале XII в. прекращение междоусобицы позволило русским князьям приступить совместными силами к решению самой насущной внешнеполитической задачи, провозглашенной еще на съезде в Любече (1097 г.): «Почто губим Русьскую землю, сами на ся котору деюще? А половцы землю нашу несуть розно, и ради суть, ожю межю нами рати. Да ноне отселе имемся во едино сердце, и блюдем Рускые земли».

На съезде 1100 г. в Уветичах внутренние препятствия к совместному выступлению князей были, наконец, устранены, и уже в следующем году «вся братья» — Святополк, Мономах и трое Святославичей, Давыд, Олег и Ярослав, собрались с дружинами на реке Золотче (правом притоке Днепра). Действия русских князей были направлены против правобережных половцев и, судя по всему, преследовали единственную цель – обеспечить их нейтралитет. Демонстрация силы удалась как нельзя лучше. Устрашенные половцы прислали послов с просьбой о мире. Князья велели ханам прибыть в Саков  один из пограничных городков русского Поросья, где обе стороны обменялись заложниками и мирно разошлись.

Теперь у русских князей появилась возможность нанести упреждающий удар по левобережным половцам, от чьих набегов главным образом и страдала Русская земля. И в первую очередь решено было разгромить большую половецкую орду в Нижнем Поднепровье, «залегшую» днепровский торговый путь.

В начале 1103 г. Святополк и Мономах съехались «на Долобьске» (у Долобского озера) «думати» о будущем походе. Совещание проходило в шатре, с участием «дружин» (ближних советников) обоих князей. Святополк предложил настигнуть половцев ранней весной, когда половецкие кони, ослабленные и малоподвижные после тягостей зимовки, только начинают выгуливаться на молодой траве. Владимир поддержал смелый замысел великого князя: «То ти, брате, велико добро створиши земле Русской».

На призыв «покласть головы по Русстей земле» откликнулись Давыд Святославич и четверо младших князей; Олег остался дома, сказавшись нездоровым. В начале марта тронулись в путь  дружинники шли берегом Днепра на конях, пешее ополчение спускалось вниз по реке в ладьях. У острова Хортица пешие высадились на берег и вместе с конницей углубились в степь на четыре дневных перехода, вплотную приблизившись к половецким становищам. Тем временем разрозненные орды степняков, которые, по-видимому, пережидали весеннюю путину, кочуя вдоль берега Азовского моря, стеклись в стан старейшего хана Урусобы. На общем совете половецких вождей Урусоба старался охладить пыл молодежи, рвавшейся в бой. «Просим мира у Руси,  увещевал он горячие головы,  яко крепко имуть [будут] битися с нами, сотворихом бо мы много зла земли их». Но «унейшие» (молодые ханы) не послушали его и даже подняли на смех: «Аще ты боишися Руси, но мы не боимся; избивше бо их, поидем в землю их и примем грады их, и кто избавит я [их] от нас?» Их мнение победило, и половцы изготовились к битве. 4 апреля степняки выслали вперед сторожевой отряд хана Алтунопы, славившегося своим мужеством. Вероятно, он должен был притворным отступлением заманить русские дружины под удар главных сил половцев. Но на этот раз тактический прием степняков не сработал: русские сами окружили отряд Алтунопы и истребили его до последнего человека. Затем конная и пешая русская рать всей мощью обрушилась на врага. Половцы поскакали навстречу, но их отощавшие за зиму лошади двигались вяло. «И конем их не бе спеха в ногах», замечает летописец, тогда как «наши же с весельем на конех и пеши поидоша к ним». Не выдержав натиска, степняки обратились в бегство. Разгром был полный. По словам летописи, русские «скруши главы змиевыя», уничтожив целый выводок половецких ханов  самого Урусобу и с ним еще 19 человек. Одного хана по имени Бельдюз дружинники Мономаха захватили в плен. Приведенный в русский лагерь, он предлагал за себя богатый выкуп — золото, серебро, коней и скот. Но Владимир Мономах отказался вступать с ним в торг и велел разрубить Бельдюза на куски за то зло, которое он причинял Русской земле, «преступая роту» (нарушая клятвы) и «проливая кровь християньску яко воду». Добычей победителей стали «скоты и овце, и коне, и вельблуды, и веже с добытком и с челядью». На обратном пути русские так¬же «заяша» половецких данников – печенегов и торков с вежами, и «придоша в Русь с полоном великим, и с славою, и с победою великою». В том же году Святополк залатал брешь в оборонительной линии Поросья, заново отстроив сожженный половцами Юрьев.

Разметав днепровскую орду, русские князья взялись за донских половцев, возглавляемых двумя ханами, злейшими врагами Руси  «старым» Шаруканом и Боняком, в адрес которого летопись не жалеет бранных эпитетов: он и «окаянный», и «безбожный», и «треклятый», и «шелудивый». Донская группировка половцев, кочевавшая в бассейнах Северского Донца и Нижнего Подонья, была самой многочисленной и агрессивной, поэтому борьба с ней приобрела затяжной характер. После поражения своих днепровских соплеменников донские половцы попытались перехватить инициативу. Однако их набеги на Русскую землю уже не были такими опустошительными, как в конце XI в., а русские отвечали ударом на удар. Зимой 1105 г. Боняк напал на Заруб (город в Поросье) и сильно потрепал торков и берендеев. В следующем году половцы воевали у Заречска. Святополк послал на них своих воевод, которые отогнали степняков и отбили полон. Весной 1107 г. Боняк объявился в окрестностях Переяславля, но только и смог что угнать конские табуны. Летом он вернулся, ведя с собой орды Шарукана и мно¬гих других ханов, и стал у города Лубны на Суле. Подошедшие 12 августа дружины Святополка, Владимира и Олега с ходу переправились через реку и с кличем ударили на врага. Половцы пришли в такое смятение, что, по свидетельству летописца, не могли и «стяга поставить», то есть построиться в боевой порядок. Не оказав никакого сопротивления, они обратились в повальное бегство. Русские преследовали их до реки Хорол, убили Таза, Бонякова брата, захватили хана Сугра и его брата, а Шарукан едва «утече», оставив в руках победителей свой обоз.

Военные успехи закрепила дипломатия. Чтобы еще больше ослабить Боняка и Шарукана, Владимир и Олег заключили мир с двумя половецкими ханами (обоих звали Аепами), скрепленный брачными союзами. Мономах женил своего сына Юрия на дочери одного Аепы, «Осеневой внуке» (внучке хана Осеня), а дочь другого Аепы, «Гиргенева внука», была выдана за сына Олега, не названного по имени.

Затем Русь перешла в наступление. В декабре 1109 г. воевода Мономаха Дмитр Иворович ходил на Донец, где взял тысячу половецких веж. Очевидно, это была разведка боем, ибо весной 1110 г. на половцев выступила объединенная рать Святополка, Владимира и Давыда (вероятно, Святославича). Однако у города Воиня поход пришлось прервать по причине великой стужи и конского падежа.

Сокращение поголовья лошадей подорвало боеспособность княжеских дружин, и Святополк начал подумывать о том, чтобы отложить поход на неопределенное время. Но Мономах торопил с выступлением. На новой встрече со Святополком зимой 1111 г., состоявшейся, как и восемь лет назад, у Долобского озера, он предложил восполнить потери в кавалерии за счет мобилизации лошадей у смердов – зависимого населения княжеских сел. «Дружина Святополча» не одобрила это начинание: «не веремя ныне погубити [отрывать] смерды от рольи [пашни]». Выдвинутое возражение казалось вполне резонным: набор коней в смердьих хозяйствах мог обернуться срывом весенней пахоты и, как следствие, неминуемым разорением смердов, а значит, и самого князя. Тогда слово взял Владимир Мономах. «Дивно ми, дружино,  сказал он,  оже [когда] лошадий жалуете [жалеете], ею же то орет [на которых смерд пашет]! А сего чему [почему] не промыслите [сообразите], оже то начнет орати [пахать] смерд, и, приехав, половчин ударит и [его, т .е. смерда] стрелою, и лошадь его поиметь, а в село его ехав, иметь жену его, и дети его, и все его именье? То лошади жаль, а самого [смерда] не жаль ли?» На это у осторожных скептиков не нашлось, что ответить: «И не могоша отвещати дружина Святополча».

Древнейшие списки «Повести временных лет» знают только один съезд «на Долобске». Лаврентьевский список помещает его под 1103 г., Ипатьевский  под 1111 г. Путаница произошла, вероятно, от того, что Святополк и Мономах собирались у Долобского озера дважды (см.:Шахматов А. А. Повесть временных лет (ПВЛ). Т. 1. Вводная часть // Летопись занятий археологической комиссии. Пг., 1917. Вып. 29., с. XXXI), причем препирательство Мономаха с «дружиной Святополчей» должно было происходить именно в 1111 г., поскольку в 1103 г. никакой необходимости в мобилизации коней у сельского населения не было.

Так, «думою и похотением» Мономаха в 1111 г. был объявлен новый, третий по счету общерусский поход в степь. Навестить половцев на Дону собралась многочисленная княжеская «братья»: Святополк с сыном Ярославом, Владимир с сыновьями Мстиславом и Ярополком, Давыд Святославич с сыном Ростиславом, два Ольговича  Всеволод и Святослав и даже Давыд Игоревич. Княжеские дружины и пешее ополчение «воев» выступили в последних числах февраля, еще по санному пути, и, совершив 20-дневный переход через «многи реки» – Супой, Сулу, Хорол, Псел, Голтву, Ворсклу, во вторник на пятой (по Воскресенской летописи) или шестой (по Ипатьевской летописи) неделе Великого поста вышли к Северскому Донцу. Русские князья, очевидно, намеревались застать половцев на местах их зимних кочевий, до того, как они успеют перейти с Донца на южные летовища в широких приазовских степях.

В верховьях Северского Донца существовала тогда россыпь городков, возникших на базе поселений аланских (ясских) племен  хозяев здешних мест в VII–VIII вв. В них проживало смешанное, славяно-тюрко-аланское население (с преобладанием аланского элемента), в значительной степени подвергшегося христианизации. Половцы, по всей видимости, превратили эти городки в свои военно-административные центры, один из которых даже носил имя вождя местной орды — Шарукань.

Подойдя к Шаруканю, Владимир Мономах «повеле попом своим, пред полкы идущи, пети тропари и кондаки и канон кресту и Богородици». Очевидно, русские знали, что Шарукань был населен христианами, на которых торжественное богослужение должно было произвести, и действительно произвело, сильное впечатление. Горожане вышли с поклоном навстречу русским князьям, неся дары и угощенье — рыбу и медовуху, — характерная черта, показывающая, что жители Шаруканя отлично разбирались в диетических тонкостях христианского поста. Не исключено, что в Шарукане проживало достаточно многочисленное славянское население, так как по сообщению французского путешественника Вильгельма де Рубрука (середина XIII в.), крещеные аланы, с которыми он встречался, не имели точных сведений о времени постов и приносили ему мясо в постные дни. Он же сообщает о встреченных им на Дону «русских селах». 

Переночевав в Шарукане, русская рать наутро двинулась к другому городу — Сугрову. Здесь русских уже не ждали с распростертыми объятьями. Город был взят приступом и сожжен.

24 марта, в пятницу, у речки Дегея русское войско встретилось с передовыми частями половцев. В жестокой сече степняки были разбиты, а русские на следующий день отпраздновали воскресение Лазаря и Благовещение и тронулись дальше. В страстной понедельник (27 марта) показалась вся половецкая орда. Половцы пришли в невиданном множестве («тьмы тьмами», по выражению летопиcи) и обступили русские полки на реке Сальнице (правый приток Северского Донца). Русским пришлось тяжко, и не случайно летописец рассказывает об ангеле, который во главе небесных сил пришел на помощь христианскому воинству. Впрочем, судя по тому, что ангел сражался впереди полков Владимира Мономаха и Давыда Святославича, именно их усилиями половцы в конце концов и были опрокинуты: «и вдаша плещи свои на побег». Князья прославили Бога, давшего им такую великую победу, и повернули домой, прихватив уже привычную степную добычу: «полона много, и скоты, и кони, и овце».

Разгром донской орды был довершен в 1116 г., причем уже силами одного Переяславского княжества. Сын Мономаха Ярополк отправился на Северский Донец по следам своего отца, снова взял города Шарукань, Сугров да еще какой-то Балин и вернулся с большим полоном.

Половецкое господство в бассейне Верхнего Дона было сломлено навсегда. Местные аланские князьки перешли на русскую службу; дочь одного из них стала женой Ярополка Владимировича. Под тем же 1116 г. летопись сообщает, что торки и печенеги бились два дня и две ночи с половцами, после чего пришли на Русь к Мономаху. Правда, здесь они по каким-то причинам тоже не ужились, и спустя пять лет Владимир «прогна берендичи из Руси, а торци и печенези сами бежаша». По византийским источникам известно, что в 1122 г. печенеги в большом количестве перешли Дунай и стали опустошать Фракию и Македонию. В битве у города Верой император Иоанн II Комнин (1118–1143) нанес им жестокое поражение и в память этой победы установил специальный «печенежский праздник». В этой связи Д. А. Расовский высказывал правдоподобную догадку, что на Византию напали изгнанные Мономахом кочевники, ибо «трудно себе представить, чтобы осколки печенегов все еще могли свободно кочевать на левой стороне Дуная, где в это время уже владычествовали половцы» (Расовский Д. А. Печенеги, торки и берен-деи на Руси и в Угрии // «Seminarium Kondakovianum». Т. VI. Прага, 1933. С. 18 и след.). Впрочем, русское Поросье и после этого не оскудело печенегами. Арабский путешественник и дипломат Абу Хамид аль-Гарнати засвидетельствовал, что, направляясь в 1150 г. из Волжской Болгарии в Венгрию через земли «черных клобуков», посетил некий «город страны славян» (вероятно, Торческ) и видел там тысячи кочевников, «по виду тюрков, говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки. И известны они в этой стране под именем беджнак [печенеги]».

В 1117 г. к границам Русской земли переселились жители Белой Вежи (Саркела), среди которых было много славян.

Для самих половцев русские походы в степь обернулись полувековым периодом политического упадка. Военное могущество их было подорвано, родоплеменная знать большей частью истреблена. Владимир Мономах в «Поучении» насчитал до сотни «князей» (ханов) и «лепших» (лучших) мужей половецких, побывавших в разное время у него «в оковах», и еще около 220 «избьеных» только его дружиною. Боняк с Шаруканом погибли позднее. Первый нашел свою смерть в один из набегов на Русь, на что указывают слова хана Кончака, который в 1185 г. говорил хану Гзаку: «Поидем на Киевьскую сторону, где суть избита братия наша и великий князь наш Боняк». Вероятно, это случилось около 1030 г., когда «Боняк шелудивый» упоминается летописью в последний раз. Гибель Шарукана от русского оружия засвидетельствована «Словом о полку Игореве».

Днепровское и донское объединения половцев распались, большинство входивших в них орд откочевали далеко от прежних мест обитания. Когда сын Мономаха Ярополк Владимирович в 1120 г. повторно «ходи на половци за Дон [Донец]», то уже «не обрете их» и без боя «воротися вспять». Правда, в 1125 г., прослышав о смерти Мономаха, какая-то половецкая орда вторглась в Переяславское княжество, «хотяще полонити торкы и с ними хотяще повоевати Русскую землю», но была рассеяна решительным ударом переяславских дружин Ярополка. А в 1129 г. другой Мономашич, Мстислав Владимирович, отбросил степняков еще дальше на восток  «загна половци за Дон и за Волгу, за Яик».

Происшедшие в степи перемены почувствовали не только на Руси, но и в соседних странах. Волны половецкой миграции разошлись во все стороны. Венгерские хроники сообщают, что в 1124 г. король Стефан II принял к себе половецкую орду хана Татара. Поселившись на отведенной им земле, половцы несколько столетий играли заметную роль в жизни Венгрии, окончательно омадьярившись только в XVIII в. (см.:Будовниц И. У. Владимир Мономах и его военная доктрина // Академия наук СССР. Институт истории. Исторические записки. Т. 22. М., 1947. С. 94). По данным грузинской летописи, сын Шарукана, хан Атерак («Повесть временных лет» знает его под именем Отрок), чья дочь, красавица Гурандухт, в начале 10-х гг. XII в. стала женой грузинского царя Давида IV Строителя, получил от своего тестя приглашение переселиться в Грузию и в 1118 г. увел туда свою орду, насчитывавшую будто бы до 40 000 человек. Давид обеспечил половцам свободный проход через страну осетин и предоставил им в Грузии плодородные земли для поселения. Орда Атерака сделалась ядром армии Давида, а отборный пятитысячный отряд половецких всадников составил гвардию грузинского царя. Половцы сопутствовали Давиду в его походах в Персию, Ширван, Великую Армению; в 1121 г. воевали против турок-сельджуков и вернули царю его столицу  Тбилиси. Лишь после смерти Владимира Мономаха в 1125 г. Атерак осмелился вернуться в родные степи. Меньше повезло орде хана Аепы (неизвестно, которого из двух), ушедшей к границам Волжской Булгарии. «Повесть временных лет» передает, что в 1117 г. «приидоша половци к болгаром, и высла им князь болгарьский питие с отравою; и пив Аепа и прочии князи вси помроша».

В киевской летописи сохранилась поэтическая легенда о возвращении Атерака, очевидно взятая из половецкого эпоса. По смерти Владимира Мономаха брат Атерака, Сырчан отправил в Грузию гонца, велев передать Атераку такие слова: «Володимер умерл есть, а воротися, брате, поиди в землю свою». «Молви же ему моя словеса, пой же ему песни половецкия,  напутствовал Сырчан своего посланника, оже ти не восхочеть [вернуться], дай ему поухати [понюхать] зелья [траву], именем емшан [полынь]». Выслушав братнего посланника, Атерак поначалу заупрямился, но, поднеся к лицу пучок полыни, заплакал и сказал: «Да луче есть на своей земли костью лечи, нежли на чюжей славну быти». И приде во свою землю».

Остатки же половецких орд, прижатые к побережью Азовского моря, влачили жалкое существование, подобно брату Атерака, хану Сырчану, который вместе со своими соплеменниками бедствовал в низовьях Дона, добывая скудное пропитание рыбной ловлей («...Срчанови же оставшю у Дона, рыбою ожившю»).

Вокруг южных и юго-восточных границ Русской земли на несколько десятилетий возник безлюдный «санитарный пояс», шириной от 100 до 200 и более километров. Только во второй половине 30-х гг. XII в. в этих местах стали вновь разбивать свои вежи кочевники, называемые в летописи «дикими половцами». По-видимому, это были разрозненные племенные группировки, оторвавшиеся от старых, хорошо известных на Руси орд. Они крайне редко отваживались тревожить своими набегами древнерусское пограничье, зато охотно нанимались на службу к русским князьям, роднились с ними и перенимали христианскую веру. Такое положение в южнорусских степях сохранялось вплоть до 50-х гг. XII столетия.

Закат этноса



С середины 1130-х гг., когда Русская земля начала погружаться в пучину междоусобиц, половцы появляются на Руси исключительно как наемники или союзники того или иного князя. Особенно часто их услугами пользовались черниговские Ольговичи и Юрий Долгорукий. В количественном отношении половецкая подмога оценивается по-разному. В летописях встречаются цифры от 300 до 7000 половецких всадников, принимавших участие в княжеских междоусобицах. Но случалось, что половцы приходили в гораздо более значительных силах. Например, в 1152 г., по свидетельству летописца, половцы явились к Юрию Долгорукому «всею Половецкою землею, что же их [есть] межи Волгою и Днепром».

В XII веке «дикие половцы» были прочно встроены в систему междукняжеских отношений при помощи династических браков. Древнерусские летописи сохранили свидетельства примерно о полутора десятке браков, заключенных между южнорусскими князьями и дочерями половецких ханов. Первый такой брак датируется 1094 г., когда внук Ярослава Мудрого киевский князь Святополк Изяславич женился на дочери хана Тугоркана. Из известных исторических персонажей на половчанках были женаты Владимир Мономах и его сыновья Андрей Волынский и Юрий Долгорукий, а также Владимир Галицкий, Мстислав Удалой, Рюрик Киевский, Ярослав Всеволодович (сын Всеволода Большое Гнездо). Главный герой «Слова о полку Игореве» Игорь Святославович и его брат Всеволод были на ¾ половцами по крови, поскольку половчанками были их мать и бабка по отцу.

Что касается случаев женитьбы половецких ханов на русских княжнах, то летописи сообщают только об одном таком случае. По сообщению Ипатьевской летописи, в 1151 г. не названная по имени вдова черниговского князя Владимира Давидовича (дочь городненского князя Всеволодка Давидовича) вышла замуж за половецкого хана Башкорда.

Несомненно, что половецкие княжны, выданные замуж за русских князей, приводили с собой какое-то количество своих родственников и прислуги. На русских землях селился также многочисленный половецкий полон, взятый во время походов в степь. Характерны слова черниговского князя Святослава Ольговича, который в 1158 г. сетовал, что у него в семи городах жили лишь «псари да половцы». Археологические данные свидетельствуют о компактном проживании половцев на территории Поросья (Плетнева С.А. Древности черных клобуков // Свод археологических источников Москва, 1973. С.22; Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов, Г.А. Федоров-Давыдов, Москва, 1966. С.147). Половцы Поросья, по всей видимости, входили в состав черных клобуков.

Ипатьевская летопись с 1055 г. по 1236 г. сообщает о 30 походах половцев на Русь и Поросье, 27 походах Руси и черных клобуков против половцев и 38 совместных действий русских и половцев в русских междоусобицах и против внешних врагов. В большинстве случаев русские князья расплачивались со степняками разрешением грабить волости князей-противников.

Например, в 1155 г. в битве на реке Белоусе Юрий Долгорукий вместе с союзными половцами разбил войско своих противников во главе со смоленским князем Ростиславом Мстиславичем. Среди доставшихся половцам рядовых и знатных пленников находился Святослав Всеволодович – первый русский князь, позволивший врагу захватить себя живым.

Тогда Южная Русь впервые за свою историю очутилась в полной власти «поганых». И половцы постарались сделать так, чтобы этот их приход был не скоро забыт. Особенно пострадала Переяславская волость, где, по сведениям Воскресенской летописи, степняки «села все пожгоша и жита вся потравиша». Страшному разгрому подверглись местные святыни  основанная Владимиром Мономахом церковь святых Бориса и Глеба на Альте, монастыри Рождества Пресвятой Богородицы и Святого Саввы: всех их «разграбиша, и пожгоша, а люди в плен поведоша».

Несколько лет спустя Андрей Боголюбский, объясняя свое нежелание жить на русском юге, говорил, что здесь «всегда в мятежи и в волнении вси бяху, и много крови лиашеся, вси желающе и хотяще великого княжениа Киевскаго, и несть никому ни с кем мира, и от сего все княжениа опустеша… а от поля половцы выплениша и пусто сотвориша».

Во второй половине XII в. в низовьях Днепра и Дона вновь окрепли половецкие группировки, возглавляемые молодыми ханами, которые уже не помнили трепета своих отцов и дедов перед русским мечом. Регулярное участие половцев в междоусобицах 50-х–70-х гг. XII в. на стороне того или иного князя воочию убедило их в разобщенности русских сил и общем упадке военной мощи киевско-переяславских земель. Осмелев, половецкие вожди возобновили самостоятельные набеги на южнорусские земли.

Усмирять их пришлось уже Юрию Долгорукому (в качестве киевского князя), который прежде (в качестве князя суздальского) охотно пользовался их услугами. Весной 1154 г., вскоре после вокняжения Юрия в Киеве, многочисленная половецкая орда вторглась в Поросье. Но сидевший здесь князь Василько Юрьевич не растерялся и сумел дать степнякам достойный отпор. Встав во главе сильной рати из берендеев, он настиг половцев в степи, когда они, уже ничего не опасаясь, возвращались в свои становища. По сообщению Никоновской летописи, Василько «приидоша» на половцев «на ранней заре, спящим им, и нападше на них на сонных, многих избиша, а иных руками яша». Берендеи не только вернули свое добро, но и сами нахватали половецкого полона.

Спустя некоторое время половецкие ханы, явившись к Юрию, попросили отпустить их сородичей. Но этому решительно воспротивились берендеи, считавшие живую добычу законной наградой за свою верную службу великому князю. «Мы умираем за Рускую землю с твоим сыном и головы своя сокладаем за твою честь», — приводит киевский летописец их слова. Юрий не мог позволить себе ссориться со своими новыми подданными, однако он не хотел обижать и половцев, своих бывших союзников. Поэтому вместо пленников великий князь дал половцам богатые дары, надеясь, что они удовлетворятся этим. Но те, приняв подарки, на обратном пути пограбили окрестности Переяславля и «много пакости створиша», по выражению летописца.

Конец этой истории наступил на исходе лета того же года, когда половцы вновь появились у русской границы, объявив великому князю, что пришли за миром. Юрий поехал навстречу им в Канев, как обыкновенно ходили на добрую войну, в сопровождении дружин почти всех подручных князей. Его предосторожность оказалась не напрасной, так как половецкие послы, по свидетельству летописца, приехали собственно для того, чтобы разведать силу княжеского войска («яко на розглядания»). Будь Юрий в меньшей силе, неизвестно, чем обернулось бы дело. Но, увидев многочисленную русскую рать, половцы сами пришли в трепет. Пообещав Юрию прийти наутро в его стан всей ордой для заключения мира, степняки в ту же ночь скрытно ушли назад в степь и больше не тревожили киевско-переяславские земли до самой смерти Юрия.

Сменивший его на киевском столе смоленский князь Ростислав Мстиславич старался по возможности поддерживать с половцами мирные отношения. В 1163 г. он женил своего сына Рюрика на дочери половецкого хана Белука. Однако добиться общего мира на границе со Степью ему не удалось, нападения других половецких орд на южнорусские земли происходили с удручающей регулярностью. Зато Ростислав впервые после долгого перерыва сумел объединить силы южнорусских князей в борьбе с половецкой опасностью. В 1166 г. половцы «залегли» в порогах и начали грабить «гречников»  русских и византийских купцов, ведущих торговлю в низовьях Днепра. Ростислав, рассказывает летописец, послал к «братье» своей и сыновьям своим, повелев собраться в Киеве со всеми своими полками. На зов великого князя откликнулись: Мстислав Изяславич с братьями Ярославом и Ярополком, Владимир Андреевич, Владимир Мстиславич, Глеб Юрьевич, сыновья Ростислава  Рюрик, Давыд и Мстислав, галицкий князь Ярослав Владимирович, приславший значительную помощь, и ряд других князей. Огромное русское войско спустилось к Каневу и простояло там до окончания речной навигации, охраняя торговые суда.

Следующий владелец киевского стола Мстислав Изяславич для того, чтобы сплотить вокруг себя подвластных князей, организовал два больших похода на половцев. В первый из них отправились почти все правители южнорусских княжеств,  «поискати отец своих и дед своих путей и своей чести» (одиннадцать князей киевский летописец называет по именам, добавляя, что вместе с ними были и «инии мнози»). В начальных числах марта 1168 г. объединенные русские полки спустились вниз по Днепру до его притоков – Угла и Снепорода и одним своим появлением нагнали такого страху на половцев, что те бежали, побросав свои вежи и семьи; их настигли у Черного леса, многих порубили, еще больше взяли в плен. Когда же посчитали свои потери, оказалось, что из всего русского войска убито только два человека. Но даже и тут возник повод для злоб и обид на великого князя, который вырвался вперед с дружиной и захватил львиную долю добычи. «И сердце их не бе право с ним»,  говорит о князьях киевский летописец. Поэтому на призыв Мстислава Изяславича той же осенью посторожить у порогов купцов-«гречников» не откликнулась добрая половина участников весеннего похода, в том числе одни из главных политических игроков на юге Руси  черниговские Ольговичи, с тех пор отказавшие великому князю в своей поддержке.

Между тем набеги половцев становились от раза к разу все более дерзкими и опустошительными, а поведение все более коварным. Так, в 1169 г., после вокняжения в Киеве Глеба Юрьевича, днепровские и донские половцы во множестве явились к границам Киевской и Переяславской волостей, уведомив Глеба, что они хотят урядиться с ним о мире. Но когда Глеб с дружиной поехал в Переяславль мириться с донскими половцами, их днепровские соплеменники вторглись в Киевскую землю и наделали много бед. Правда, это вероломство не осталось безнаказанным  на обратном пути в степь половцы были настигнуты русскими полками и берендеями, которые рассеяли их орду, освободили захваченный полон и сами пленили полторы тысячи степняков.

С особым размахом действовал хан донской орды Кончак, «злу начальник», по выражению летописи (отцом его был хан Атерак, а дедом Шарукан). Его вторжение в пределы Переяславской волости в 1178 г. запомнилось русским людям неслыханной жестокостью. Половцы огнем и мечом прошлись по русским селеньям, не щадя никого, даже младенцев.

В годы соправления князей Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича прекращение княжеских усобиц в Среднем Поднепровье Ростиславича повысило обороноспособность южнорусских земель. В 1183 г. князья-соправители с младшей «братьей» (князьями переяславским, волынскими, смоленскими и туровскими) предприняли поход в низовья Днепра, нанеся поражение тамошней орде на реке Ерели (по-русски она звалась Угол). Разгром степняков был полным. Русские взяли в плен хана Кобяка с двумя его сыновьями, девять князьков помельче, а простых воинов «бещисла». По свидетельству «Слова о полку Игореве», Святослав позднее распорядился убить Кобяка у себя на глазах, прямо в княжеской гриднице: «А поганаго Кобяка из луку моря от железных великых полков половецкых, яко вихр выторже: и падеся Кобяк во граде Киеве, в гриднице Святославли». Судя по аналогичным расправам над половецкими ханами во времена Владимира Мономаха (см. Половцы. Часть 3), эта мера применялась к тем половецким вождям, которые были признаны «недоговороспособными» из-за частых нарушений клятвенных обязательств.

В отместку за казнь Кобяка «оканьный и безбожный и треклятый» Кончак в следующем году пошел на Русь с многочисленной ордой, «пленити хотя грады русские и пожещи огнем». Разрушить стены русских городов ему взялся помочь некий «бесурменин», который знал секрет греческого огня («иже стреляше живым огнем») и умел строить осадные самострелы с такими тугими тетивами, что «одва 50 муж можашеть напрящи». Извещенные об этом Святослав и Рюрик упредили нашествие, встретив орду Кончака на реке Хорол, в восточных пределах Переяславской волости. Русские полки внезапно ударили на половцев из-за холмов и погнали их назад в степь. «Бесурменин» вместе с его осадными механизмами достался победителям в качестве трофея.

Череда успехов русского оружия в борьбе со степняками была прервана тяжелым поражением новгород-северского князя Игоря Святославича. На исходе зимы 1185 г. Святослав Всеволодович собрался в новый поход на половцев, о чем оповестил черниговских князей. Но через несколько дней после выступления русских дружин началась такая сильная оттепель, что киевский князь повернул свои полки назад, отложив поход на лето. Не так поступил Игорь Святославич. Ревнуя к славе князей с той стороны Днепра, он вознамерился присвоить себе всю честь победы над «погаными» и в конце апреля, как только в степи просохло, продолжил путь с силами одной только Новгород-Северской земли. Его не остановило ни солнечное затмение (1 мая), которое все кругом сочли за неблагоприятное предзнаменование, ни сообщение высланных вперед сторожей, что половцы осведомлены о приближении русского войска и изготовились к бою. Расплатой за самонадеянность князя стал страшный разгром северских полков в жарком сражении на берегу реки Сюурлий (мнения по поводу локализации этого летописного гидронима расходятся; в разное время исследователи искали его среди притоков Дона, Северского Донца, Самары или Оскола). Такой беды Русская земля еще не знала. Из шести русских полков спаслось всего полтора десятка человек; сам Игорь с сыном Владимиром и братом Всеволодом попал в плен к Кончаку.

Позже Игорь совершил побег из половецкой неволи и в 1187 г. помирился с Кончаком, женив своего сына Владимира на дочери хана. Любопытно, что помолвка молодых людей состоялась до похода 1185 г. Таким образом, получается, что Игорь воевал против своего свата. Вероятно, эта странность объясняется тем, что Игорь преследовал цель разгромить другого хана нижнедонской орды половцев-«бурчевичей» («волков») Гзака, который, однако, побудил Кончака присоединиться к нему. В «Слове о полку Игореве» эти ханы фигурируют, как правило, в паре друг с другом: «Гзак бежит серым волком, Кончак ему след правит к Дону Великому» и т. д.

Оборонительная система Русской земли дала трещину. В том же 1185 году донские половцы незамедлительно ринулись в образовавшуюся брешь. Обескровленная Черниговщина не смогла сопротивляться нашествию. «И бысть скорбь и туга люта якоже николи же не бывала во всем Посемьи, и в Новгороде Северском, и по всей волости Черниговской князи изымани и дружина изымана, избита»,  со скорбью повествует киевский летописец. Нападению подверглась и Переяславская земля; переяславский князь Владимир Глебович мужественно отразил половцев у стен своего стольного града, но остальная его волость была пограблена степняками.

Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич не сразу смогли скоординировать действия растерявшихся южнорусских князей. Тяжкие последствия поражения Игоря удалось поправить только к 1190 г., когда, по сообщению Киевской летописи, князья-соправители «утишивша землю Рускую и половци примиривша в волю свою». Окончательный перевес Руси над Степью закрепил владимирский князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, который в 1198 г. совершил поход на Дон и навел такого страха на тамошних половцев, что они, не приняв сражения, вместе со своими вежами бежали к морю. На рубеже XII–XIII вв. половецкий напор на южнорусское пограничье иссяк. К этому времени предводители донских орд  ханы Кончак и Гзак один за другим сошли в могилу, а их преемники практически прекратили самостоятельные набеги на Русь, довольствуясь той добычей, которую можно было получить за участие в возобновившихся русских усобицах.

Интересные сведения касательно союза русских и кипчаков в преддверии монгольского нашествия мы находим у персидского автора Ибн-ал-Биби, который описывает захват малоазийскими сельджуками крымского города Судак в 1220-х годах. Когда власти Судака узнали о предстоящем нападении, они отправили гонца в степь к половецкому хану. Дальше автор сообщает следующее: «когда флот с войсками турок-сельджуков приблизился к берегу, тотчас же хан кипчацкий отправил посла с уведомлением к князю русскому. В результате из русских и кипчаков составили войско в 10.000 всадников и поджидали, какой ответ принесет посол сугдиан [жителей Сугдака], отправленный к Хусам-ад-дин Чупану» (Рассказ Ибн-ал-Биби о походе малоазийских турок на Судак, половцев и русских в начале XIII в. // Византийский временник. Т. 25. 1927. С.56). Через несколько дней поблизости от города произошло первое сражение, «которое не дало однако победы ни той, ни другой стороне. В рядах кипчацкого войска сражались и русские. Прерванное ночью сражение возобновилось с новой силой на следующий день. На этот раз победа окончательно склонилась на сторону сельджукского войска. Кипчаки были наголову разбиты и бежали».

В 1223 году в Киев приехал половецкий хан Котян. Он искал помощи против грозного врага, который вторгся в половецкие кочевья. То был новый, дотоле никому неизвестный народ, о котором толком никто ничего не мог сказать. Теперь мы знаем, что половцев потревожил разведывательный рейд передового отряда монголов под командованием Субудай-богатура. Сами монголы называли его «свирепым псом Чингиз-хана».

На совете русских князей было решено встретить пришельцев за пределами Русской земли. Объединенные русские полки переправились на левый берег Днепра и углубились в степь, где к ним присоединилась половецкая орда. Вскоре в короткой кровопролитной схватке русско-половецкая рать разбила монгольский авангард. Восемь дней продолжалось преследование. Наконец, 31 мая 1223 года на берегах реки Калки союзники встретились с главными силами Субудая.

И тут дала себя знать разобщенность русских князей. Бешеный натиск храброй дружины князя Мстислава Удалого, который едва не опрокинул монгольское войско, не был поддержан остальными князьями. В результате атака Мстислава захлебнулась. А затем дрогнули половцы и, отступая, смяли боевые порядки русских полков. Монголам оставалось только добивать русских по частям, что и было с успехом проделано. Потери русских были огромны. Шесть русских князей погибли в бою, а из каждых десяти простых воинов домой вернулся лишь один.

Монголы после победы ушли назад, в степь. Но сражение на реке Калке возвестило о том, что ожидает Русь в самом скором времени. Недаром впоследствии русский народ сложил предание о гибели всех знаменитых русских богатырей в битве на берегах реки Каялы, то есть Калки.

В этом же году Субедей совершил попытку завоевать Волжскую Булгарию, однако булгары разбили его войско и уничтожили значительную его часть. После этого поражения монголы отступили за Волгу и на некоторое время в степях западнее Волги установилось затишье. Вероятно, что часть половцев, сбежавших от монголов из междуречья Волги и Дона, вернулась обратно. В 1228 г. монголы предприняли второй поход направленный на Волжскую Булгарию и низовья Волги. Этот поход не оказал значительного влияния на половцев южнорусских степей, однако согласно венгерским источникам какая-то их часть спасаясь от монголов в 1228 г. переселилась в Венгрию (Плетнева С. А. Половцы. Москва, 1990, С.175). В 1236 году монголы предприняли третий поход на Волжскую Булгарию, результатом которого, наконец, стало ее полное завоевание, а также покорение соседних народов.

Первое вторжение монголов на Русь произошло осенью 1237 – весной 1238 г. и охватило ее северо-восточные земли. Весной 1238 г. монголы отошли в половецкие степи Причерноморья и Предкавказья, для восстановления сил и завоевания половецких территорий. На следующий год монголы продолжили завоевание Руси, взяв расположенный на границе со степью Переяславль. Осенью этого же года они захватили Чернигов и разорили русские города по Десне и Сейму. Осенью 1240 г. Бату предпринял новый масштабный поход на Русь в результате которого был захвачен Киев и разорено множество городов Киевского и Галицко-Волынского княжеств. Продолжив движение на запад, в 1241 г. монголы вторглись в Польшу, Чехию и Венгрию, а отдельные их отряды вышли к Адриатическому морю.

На время европейского похода ставка монголов из половецких степей переместилась в венгерские степи, однако Бату оставил в СеверномПричерноморье своего брата Шингкура. В начале 1243 г. Бату ушел из Венгрии на Нижнюю Волгу, где основал свою постоянную ставку. В результате монгольских завоеваний степная и часть лесостепной Украины была включена Бату в состав улуса Джучи - улуса, который Чингизхан в свое время выделил его отцу Джучи.

Вторжение монголов в степи Причерноморья и Северного Кавказа вызвало массовый исход половцев на Балканы, в Венгрию, Византию и Закавказье (Федоров-Давыдов Г.А. Кочевники Восточной Европы под властью золотоордынских ханов, Москва, 1966. С.233,234). Кроме этого отдельные группы половцев укрылись от монголов в горах Северного Кавказа дав начало формированию кумыкского, карачаевскго и балкарского этносов (Алексеева Е. П. Карачаевцы и балкарцы — древний народ Кавказа. Черкесск, 1963. С.37).

Около 1239 г. в Венгрию переселилась большая орда половцев в количестве около 40 тысяч под предводительством хана Котяна. В результате конфликта с венгерской знатью в 1241 г. хан Котян был убит, а большая часть его половцев ушла из Венгрии в Болгарию. Во время монгольского вторжения в Венгрию часть венгерских половцев была захвачена монголами и впоследствии они были уведены монголами в улус Джучи. Ведь официальной причиной монгольского нападения на Венгрию было возвращение под свою власть половцев, бежавших туда из Восточно-Европейских степей, и наказание венгерского короля за предоставление им убежища. После ухода монголов из Венгрии в начале 1243 г. часть половцев из орды Котяна вернулась в Венгрию в ответ на призыв нового венгерского короля Бэлы IV. В 1254 г. наследник Бэлы IV женился на дочери хана Котяна и сын от этого брака по имени Ласло IV правил Венгрией в 1272-1290 гг. По некоторым оценкам после массового переселения половцев в Венгрию в XIII в. они стали составлять около 7-8% общего населения Венгрии (Nomads in the sedentary world. Edited by Khazanov Anatoly, Wink André. Routledge, 2001. p.105). Со временем венгерские половцы были ассимилированы и окончательно утратили свой язык в XVII в.

В Болгарию половцы начали проникать еще в начале ХII в., используя пастбища на правом берегу нижнего Дуная. В 70-х годах ХII в. они приняли участие в восстании болгар против Византии, которое завершилось образованием второго независимого болгарского государства. После монгольского нашествия приток половцев в Болгарию увеличился. В конце ХIII в. половецкие бояре дали болгарам царскую династию Тертериев. Кроме Болгарии группы половцев также переселились в Валахию, об этом сообщает египетский автор ад-Нуайри (Плетнева С. А. Половцы. Москва, 1990, С.175). Около десяти тысяч половцев, спасаясь монголов, прорвалась в Македонию, где они произвели значительные опустошения, грабя, убивая и захватывая в плен местных жителей. Византийский император Иоанн богатыми дарами и другими знаками расположения привлек этих половцев на военную службу и расселил в разных областях Фракии, Македонии и Малой Азии (Голубовский П.В. Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. Киев, 1884. C.233-234). Присутствие половцев на Балканах засвидетельствовано рядом топонимов Куманово (Македония), Комнети, Кумана (Румыния), а также фамилиями с корнями «коман», «кун», «куман».

Начиная с первых походов монголов в кипчакские степи захваченные в плен кипчаки заполонили рабовладельческие рынки мусульманских стран. Правители Египта, оценив высокие боевые качества рабов-кипчаков, комплектовали из них свою личную гвардию - мамлюков. В 1250 г. мамлюки захватили власть в Египте, свергнув султана, после чего всячески способствовали переселению в Египет значительного числа своих сородичей и соплеменников из причерноморских степей. В результате этого в Египте образовалось правящее этно-социальное сословие мамлюков, которые имели преимущественно кипчакское происхождение и сохраняли свой язык и обычаи вплоть до начала ХVI века.

Часть половцев переселилась в русские княжества. Так, Рашид-ад-Дин сообщает о том, что после западного похода монголов в 1222 г. часть кипчаков бежала в страну русских (Сборник материалов относящихся к истории Золотой Орды т. II Москва-Ленинград, 1941. С.33). Карамзин Н.М. пишет о переселении в 1223 г. половцев на Киевщину: «многие Половцы ушли в Киевскую область с своими женами, скотом и богатством» (Карамзин Н.М. История государства Российского. Книга первая. Ростов-на-Дону, 1989). На возможное оседание отдельных групп половцев на Волыни указывают находки остатков трех половецких котлов, найденных в г. Владимир-Волынский, с. Новоугрузькое (Волынская обл.), и с. Жорнов (Ровенская обл.) (Мазурик Ю. До питання поширення половецьких казанів (тип – III за клясифікацією М. Шевцова) / Метафора спільного дому. Заславщина багатьох культур. Ізяслав-Острог, 2006).

О русских половцах свидетельствует Плано Карпини, который в 1246 г. посетил ставку монгольского хана, где встретился с великим княземЯрославом Всеволодовичем и его сыном. Среди их приближенных, упомянутых у Карпини, русские были в меньшинстве. Вот, что пишет Карпини: «У Бату мы нашли сына князя Ярослава, который имел при себе одного воина из Руссии, по имени Сангора; он родом Коман, но теперь христианин, как и другой Русский, бывший нашим толмачом у Бату, из земли Суздальской. У императора Татар мы нашли князя Ярослава, там умершего, и его воина, по имени Темера, бывшего нашим толмачом у Куйюк-кана,…там был также Дубарлай, клирик вышеупомянутого князя, и служители его Яков, Михаил и другой Яков. При возвращении в землю Бесерминов, в городе Лемфинк, мы нашли Угнея, который, по приказу жены Ярослава и Бату, ехал к вышеупомянутому Ярославу, а также Коктелеба и всех его товарищей. Все они вернулись в землю Суздальскую в Руссии». Таким образом, Карпини упоминает девять человек из свиты князей, однако русскими (судя по именам) среди них являются только трое, поскольку двоих он называет половцами, а четверо других носят тюркские имена.

Тем не менее, пускай между русскими и половцами уже не было былой вражды (общая беда, как известно, сближает), но ни одна прежняя обида от «безбожных сынов Измаиловых» не была забыта русскими людьми. Летописец высказался по поводу крушения половецкого господства в Диком поле в следующем смысле: «окаянные половцы» сотворили много зла Русской земле, поэтому всемилостивый Бог захотел погубить их, чтобы отомстить за кровь христианскую, что и случилось с ними.

Однако, на самом деле половцы не погибли в прямом смысле слова. В XIV в. их по-прежнему многочисленные орды стали составной частью Золотой Орды и дали жизнь многочисленным этносам, которые в той или иной степени возводят свою родословную к кыпчакам-куманам: казахам, башкирам, ногайцам, киргизам, туркменам, узбекам, алтайцам и т.д. У каждого из этих народов сложилась уже своя история взаимоотношений с Россией и русскими.


Несмотря на определенную этнографическую и языковую близость, эти племена и кланы вряд ли могли иметь единую родословную, поскольку различия в быту, религиозных обрядах и, судя по всему, в антропологическом облике были все же весьма существенны, чем и объясняется разнобой в этнографических описаниях куманов-кыпчаков. Например, Гильом де Рубрук (XIII в.) поверстал под единый «куманский» похоронный обряд погребальные обычаи разных этнических групп: «Команы насыпают большой холм над усопшим и воздвигают ему статую, обращенную лицом к востоку и держащую у себя в руке перед пупком чашу. Они строят также для богачей пирамиды, то есть остроконечные домики, и кое-где я видел большие башни из кирпичей, кое-где каменные дома… Я видел одного недавно умершего, около которого они повесили на высоких жердях 16 шкур лошадей, по четыре с каждой стороны мира; и они поставили перед ним для питья кумыс, для еды мясо, хотя и говорили про него, что он был окрещен. Я видел другие погребения в направлении к востоку, именно большие площади, вымощенные камнями, одни круглые, другие четырехугольные, и затем четыре длинных камня, воздвигнутых с четырех сторон мира по сю сторону площади». Он же замечает, что мужчины у «команов» заняты разнообразными хозяйственными работами: «делают луки и стрелы, приготовляют стремена и уздечки, делают седла, строят дома и повозки, караулят лошадей и доят кобылиц, трясут самый кумыс… делают мешки, в которых его сохраняют, охраняют также верблюдов и вьючат их». Между тем другой западноевропейский путешественник XIII в. Плано Карпини из наблюдений за «команами» вынес впечатление, что, по сравнению с женщинами, мужчины «ничего вовсе не делают», разве что имеют «отчасти попечение о стадах… охотятся и упражняются в стрельбе» и т.д. >назад
В преданиях племени сеяньто, в свое время также потерпевшего тяжелое поражение от уйгуров, победа последних прямо объясняется вмешательством сверхъестественных сил: «Прежде, перед тем как сеяньто были уничтожены, некто просил еды в их племени. Отвели гостя в юрту. Жена посмотрела на гостя — оказывается, у него волчья голова (волк — мифический предок уйгуров. — С. Ц.). Хозяин не заметил. После того как гость поел, жена сказала людям племени. Вместе погнались за ним, дошли до горы Юйдугюнь. Увидели там двух людей. Они сказали: «Мы — духи. Сеяньто будут уничтожены»… И вот теперь сеяньто действительно разбиты под этой горой». >назад
3 По всей видимости, «книжный» этноним, который арабские авторы прилагали к группе племен монгольского происхождения, в конце VIII– начале IX вв. обосновавшихся в границах среднего течения Иртыша и смежных с юга областей. Отдельные орды кимаков зимовали на берегах Каспийского моря, и в «Шах-намэ» оно даже называется Кимакским морем. >назад
4 Образ дерева играет значительную роль в мифологии кочевников. Иногда даже говорят об «одержимости» тюрков идеей дерева (
Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Знак и ритуал. Новосибирск, 1990, с. 43). Некоторые тюркские народности Южной Сибири носят имя какого-либо дерева, с которым себя ассоциируют. Дерево как родовое святилище почиталось и в Средней Азии у узбеков племени канглы. >назад
5 Которыми, впрочем, половцы владели в совершенстве. По свидетельству рабби Петахьи, они «отлично стреляют из лука и убивают любую птицу на лету». >назад
6 Древнерусская калька с тюркского «каракалпак» («черная шапка», характерный головной убор этих кочевников). >назад
7 Тактики пассивной обороны придерживались и другие оседлые соседи степняков. В Византии ее даже возводили в военную догму. В послании болгарского архиепископа Феофилакта к императору Алексею I Комнину говорится о невозможности, бессмысленности и крайней опасности преследовать кочевников (в данном случае  печенегов) в их собственной стране, где они могут легко нанести коварные удары. >назад
Ссылка на историю http://zaist.ru/~N0KE2

Новая книга «Последняя война Российской империи»

Новинка по низкой цене
В магазине не купишь!


Мой новый проект
"Карлик Петра ВЕЛИКОГО"


 icon

ИКОНОПИСНАЯ МАСТЕРСКАЯ ИННЫ ЦВЕТКОВОЙ

Телефон: (495) 475-27-72
(910) 478-45-01

mail: inna.tsvetkova@yandex.ru