Забытые Истории

Язычество восточных славян

RSS
Язычество восточных славян
О язычестве восточных славян мы знаем очень мало. Торжество христианства над "поганьством" на Руси выразилось не столько в успешном выкорчевывании языческих корней из народной почвы, сколько в предании их забвению. Церковь, разумеется, отнюдь не была озабочена сохранением "культурного наследия" языческих времен, а древнерусские книжники и в мыслях не имели оставить потомкам подробное описание поверженных кумиров, пребывая в уверенности, что интерес к этому предмету может проистекать лишь от дьявольского "прельщения". В результате нашему взору доступны только случайно уцелевшие осколки некогда огромного мозаичного полотна. Реконструкция его в полном объеме сейчас уже вряд ли возможна. Впрочем, целостной системы языческих религиозных воззрений в известном смысле и не существовало. Гельмольд отметил, что "у славян имеется много разных видов идолопоклонства, ибо не все они придерживаются одних и тех же языческих обычаев".

Если все же говорить о восточнославянском язычестве в целом, то в VIII-IX вв. оно состояло из напластований различных эпох религиозного творчества. Наиболее древняя религиозная идея населяла мир добрыми и злыми духами, вездесущими и могущественными, хотя довольно-таки аморфными, и стремилась узнать их волю и задобрить молениями и жертвоприношениями. Автор "Слова об идолах" (полное название этого сочинения звучит так: "Слово святого Григория (Богословца) изобретено в толцех о том, како първое погани суще языци кланялися идолом и требы им клали; то и ныне творят".) — сочинения, относящегося к XI - XII вв., — засвидетельствовал, что восточные славяне "клали требы упырям и берегиням". Эти существа и были, по-видимому, олицетворениями двух противоположных начал — злого и доброго. Их архаичность подчеркнута неопределенностью внешнего обличья. Эманация зла происходила от упырей, но сама злая сила была бесформенна и невидима. Ею была пронизана вся природа — не только предмет в целом, но и его часть: зло таилось, например, как "в дереве", так и "в листе, и корени, и в ветвии". Переносчиками зла служили "семьдесят семь ветров", полуденных и полуночных. Отсюда — предельная конкретность заговоров и оберегов, направленная на то, чтобы посредством магического перечисления пресечь все возможные пути вредоносного воздействия (См.: Ветухов А. Заговоры, заклинания, обереги и другие виды народного врачевания, основанные на вере в силу слова // Русский филологический вестник. СПб., 1902. Вып. 1/2. С. 188). Упырями становились главным образом чужаки, иноплеменники — например, убитые враги, но также и умершие изгои — преступники, изгнанные из племени или рода. Писатель XVI в. Максим Грек сообщает, что в случае природного бедствия (весенних заморозков и т. п.) крестьяне сообща стремились обуздать и обезвредить расходившихся упырей, для чего "извергали" их из могилы или пронзали "колием". Вредоносными мертвяками были и навьи, к которым причислялись все неестественно умершие — "убитые, заблудившиеся, с дерева падшие", самоубийцы и т. д.

Жители Полоцка прячутся от навий в свои дома.jpg
Жители Полоцка прячутся от навий в свои дома (миниатюра Радзивилловской летописи)

Доброе начало, помимо берегинь, было представлено духами предков, родоначальников — чуров (или щуров, пращуров). Их важнейшее охранительное значение для родичей запечатлелось на долгие века в заклинательной формуле: чур меня! — то есть храни меня, пращур. Кроме того, славянский чур, подобно римскому божеству Терму, являлся сберегателем родовых полей и границ — эту его функцию донесло до нас слово "чересчур", выражающее нарушение меры, границы.

Повесть временных лет сохранила одну черту погребального обряда восточных славян, позволяющую понять возникновение этого слова. Наши предки имели обычай ставить сосуд с прахом сожженного покойника на придорожном столбе у распутья, который служил межевым знаком соседних родовых владений. Потому-то перекресток еще долгое время спустя считался на Руси опасным местом: здесь родич некогда оказывался на границе охраняемого благодетельным чуром родного поля, переступив которую он попадал на чужбину, во враждебный мир, где правили родовые божества соседей, угрожавшие дерзкому чужаку всяким лихом. Почитание предка-чура переносилось не только на его душу, но и на прах, благодаря чему культ предка включался в аграрный культ плодородия. Постепенное ослабление родовых связей приводило к тому, что наряду с родовым чуром все большее почитание выпадало на долю домового — хранителя не целого рода, а отдельного дома, то есть семейного божка.

Древнейшей формой анимизма было также почитание источников, болот и рощ, то есть, собственно, не их самих, а обитавших в них духов. Культ деревьев, камней и воды, несомненно, был общеславянским. Помимо соответствующего указания византийского историка VI в. Прокопия Кесарийского ("...почитают они и реки, и нимф, и некоторые иные божества и приносят жертвы также и им всем, и при этих-то жертвах совершают гадания"), здесь можно сослаться на свидетельство Козьмы Пражского (1045-1125) о том, что чешское простонародье также почитало колодцы, огни, священные боры, деревья и камни. Священными рощами и различными природными божками, по словам Гельмольда, "изобиловали поля и селения" балтийских славян.

Древнерусские литературные памятники фиксируют эти верования начиная с XI столетия. Так, митрополит Иоанн пишет о тех, "еже жрут (которые совершают жертвоприношения. — С. Ц.) бесам, и болотам, и кладезям"; Повесть временных лет отметила, что поляне во времена Кия "жруще озерам и кладязем и рощением яко же прочий погании"; а церковный устав Владимира Мономаха среди проступков, подлежащих церковному наказанию, называет молитву "под овином, или в рощеньи, или у воды". Некий анонимный "христолюбец", попавший в рукописный сборник XIV в., но живший, судя по содержанию и языку его сочинения, гораздо раньше, перечислил полный набор прочих языческих суеверий своего времени: "иной называет реку богиней и требу творит, иной творит требу на студенце (колодце. — С. Ц.), ища от него дождя... приносят жертвы бесам, болотам и колодцам, считают богами солнце, месяц, землю и воду, зверей и гадов, веруют во встречу, в чох, в птичий грай и другую бесовскую кобь [гадание, волхование]".

Деревянные фигурки домашних божеств.jpg
Деревянные фигурки домашних божеств. Новгород

Наряду с верой в населяющих природу бесчисленных духов и божков, у восточных славян бытовала архаическая форма языческого монотеизма как представление о космическом единстве всего сущего или, точнее, природного мира. Этот культ верховного небесного владыки был также общеславянским. Прокопий Кесарийский описал его в следующих словах: "...они считают, что один из богов — создатель молнии — именно он есть единый владыка всего, и ему приносят в жертву быков и всяких жертвенных животных". О том же пишет Гельмольд: "Между многообразными божествами, которым присвоены леса, поля, печали и радости, они признают единого бога в небесах, повелевающего прочими богами, и верят, что он, всемогущий, заботится только о небесном..."

Космическое божество восточных славян, по-видимому, носило имя Рода. Древнейшее происхождение его культа засвидетельствовал упомянутый автор "Слова об идолах": по его словам, "словене начали трапезу ставити Роду и рожаницам переже Перуна бога их". Почитание Рода оказалось чрезвычайно живучим в народных массах: "Сего же не могут ся лишити, — негодует тот же писатель, — наченше в поганьстве, даже и доселе: проклятого того ставления [жертвенных приношений] — вторыя трапезы Роду и рожаницам на прелесть верным христьянам и на хулу святому крещению".

Историки долгое время относили Рода к числу "домашних" божеств, охранителей родового или семейного очага, наряду с чуром, пока, наконец, не обратили внимание на одно место в богословском сочинении "О вдуновении духа в человека", содержащее толкование слов Иисуса Христа о Боге-отце: "Отец мой делатель есть даже и доселе..." Оказалось, что древнерусский книжник посвятил свои комментарии разоблачению языческого заблуждения, согласно которому Род предстает равным по могуществу самому Саваофу: "То ти не Род, седя на воздусе мечет на землю груды [капли] и в том ражаются дети... Всем бо есть творец Бог, а не Род!" (Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. М, 1994. С. 450) Оплодотворяющая сила дождя в представлении древних греков отражена в мифе о Зевсе и Данае. Связь Рода с дождем, который таким образом олицетворяет бога-громовержца или выступает в виде его божественной эманации, конечно, исключает возможность говорить о нем как о "домашнем", "личном" божестве.

Рожаницы были, вероятно, еще более древними богинями-праматерями, которые со временем уступили место мужскому патриархальному божеству и оказались связанными с ним супружескими узами.

Почитание Рода относилось к очень древнему пласту народных верований. Где-то в VIII-IX вв. это архаическое божество уже потеснили новые поколения богов, составившие восточнославянский Олимп.

Рожаницы.jpg
Рожаницы

Родоначальником славянских богов-олимпийцев был Сварог — бог неба (санскр. svarga - "небо") или небесного огня. Ипатьевская летопись (статья под 1114 г.) содержит мифологическую историю Сварога, осмысленную в русле мировой истории религий. Согласно фантастической генеалогии царей-богов, взятой летописцем, по всей вероятности, из какого-то византийского источника, третьим царем после Всемирного потопа был "Феоста" (Гефест), которого "егуптяне" нарекли Сварогом. При нем с небес упали клещи и "поча люди оружье ковати". Далее узнаем, что "тот же Феоста закон устави женам: за един муж посагати и ходити говеюще (воздержано.—- С. Ц.) и встави единому мужу едину жену имети и жене за один муж посагати. Аще ли кто переступит — да ввергут и в пещь огнену (сего ради прозваша и Сварогом)". После Гефеста-Сварога двадцать лет царствовал его сын "именем Солнце, его же наричють Дажьбог... От нележе (в его царствование. — С. Ц.) начата человеци дань давати царям". Несмотря на летописное олицетворение Сварога с Гефестом, его подлинным греческим двойником, надо полагать, выступает Кронос, при котором на земле установился "золотой век".

Каменные идолы славян.jpg
Каменные идолы славян

Симаргл и два грифона.jpg
Симаргл и два грифона. Суздальские врата XIII в.

Дажьбог, как явствует из его имени, выступал, по-видимому, в роли божества, наделителя благ. Слово о полку Игореве именует славян — Дажьбожьими внуками, а ветры — Стрибоговыми внуками. Не значит ли это, что тот и другой выступали в качестве подателей и распространителей самой жизни? Ведь ветер и душа, по славянским представлениям, принадлежали, так сказать, к одной субстанции.

Еще одним почитаемым восточнославянским божеством был Волос/Велес. По летописному известию, идол Волоса стоял в Ростове. Его культ, вероятно, восходит к охотничьим верованиям мустьерской эпохи (100-35 тыс. до н. э.), к которой археологи приурочивают возникновение тотемного обожествления медведя, чьи голова и лапы считались неприкосновенными и не употреблялись в пищу. Само имя этого божества связано с мехом ("волоха" означает шкуру, "волохатый" значит "мохнатый, косматый, кудлатый"); иначе Волоса называли "скотий бог". Видимо, его древнейшие функции были связаны с обереганием домашнего стада. Медвежья лапа, носившая название "скотьего бога", еще в начале XX в. вывешивалась подмосковными крестьянами во дворах для охраны скота. Но в IX в. Волос был уже и покровителем торговли и достатка, так как к тому времени слово "скот" употреблялось в значении денег и вообще богатства. В Слове о полку Игореве певец Боян назван Волосовым внуком, из чего можно заключить, что это божество покровительствовало "поэзии". Таким образом, Волос как будто сближается с Аполлоном, который был богом искусства и в то же время пас стада у царя Адмета.

Почитание Перуна связано с общим для индоевропейских народов обожествлением грома и молнии (его греческим аналогом выступает Зевс). В хеттском языке слово "перуна" означало скалу, гору (См.: История Древнего Востока. Зарождение древнейших классовых обществ и первые очаги рабовладельческой цивилизации. М., 1988. Ч. 2. С. 153). Местообитанием Перуна в славянской мифологии были вершины гор, в ненастные дни, как правило, окутанные облаками, — отсюда и появился образ Перуна как повелителя молний, всемогущего громовика. Обличье Перунова идола Повесть временных лет описывает так: "Перун древяный, глава серебряна, ус злат..."; "Слово об идолах" добавляет еще: "ноги железны". Тексты договоров "руси" с греками свидетельствуют, что клятва именем Перуна являлась залогом исполнения обязательств. Перуну был посвящен четверг — "Перунов день". Согласно Густинской летописи, "ему же яко Богу жертву приношаху и огнь неугасающий из дубового древня непрестанно паляху; аще ли бы случилося за нерадениемъ служащаго иерея [жреца] когда сему огню угаснути, такового же иерея без всякого извета и милости убиваху". После христианизации культ Перуна еще долгое время держался на окраинах Руси, как о том свидетельствует "Слово об идолах": "По святем крещении Перуна отринута, а по Христа Господа Бога нашего яшася, но и ныне по украинам их молятся проклятому богу их Перуну..."

Средневековые новгородские предания, где Волос представлен в виде ящера-"каркадила", прячущегося под мостом или камнем от грозной молнии Перуна, позволяют предположить, что в народном сознании эти фигуры противопоставлялись друг другу в качестве представителей небесного и подземного божественных начал.

Упоминаемые в летописи Хоре и Симаргл, по-видимому, не были богами восточных славян. Их происхождение прочно увязывается с ираноязычной средой южнорусских степей. Хоре принадлежал к числу солнечных божеств и, вероятно, в этом качестве часто объединялся с Дажьбогом1. Наиболее близкой аналогией Симарглу является, очевидно, Сэнмурв (или Симург) — крылатая собака иранской мифологии, связанная по своей древнейшей функции — оберегание поля — с культом плодородия.
Единственным женским божеством восточнославянского Олимпа была Макошь (Мокошь, Макешь, Мокуша, Макуша). Ее имя входит почти во все поучения XI-XIV вв. против язычества. Известны этнографические записи XIX в. о вере в Макошь на Русском Севере и ее изображения в образе женщины с большой головой и длинными руками, обыкновенно поднятыми к небу. Общеславянских корней культа Макоши не обнаружено2.

Как отмечает В.Н. Топоров, в перечне богов, поставленных князем Владимиром в Киеве "вне двора теремного" ("Перуна... и Хърса, Дажьбога, и Стрибога и Симаргла, и Мокошь"), "имена Хорса и Дажьбога... единственные среди всех соединены (или разъединены) "нулевым" способом: между ними нет ни союза и ни точки" (Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. М., 1995. С. 526).

Н.М. Гальковский считал Макошь общеславянским божеством. Чехи, по его словам, "почитали Мокошь божеством дождя и сырости, и к нему прибегали с молитвами и жертвоприношениями во время большой засухи" (Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. М., 1913. Т. 1. С. 33). Но чех Л. Нидерле указал только некоторые топонимические признаки Макоши в Польше (объясняя их русским влиянием) и добавил, что "нигде более она не известна" (Нидерле Л. Славянские древности. 1.1- IV. М., 1956. Т. 11. С. 122).

Макошь.jpg
Макошь (?). Русская вышивка XIX в.

Суть культа Макоши помогает прояснить этимология ее имени. Древнерусское слово "къшь" означает "жребий", "кошитися" — метать жребий. Исходя из этого, можно истолковать имя "Макошь" как имя богини удачи, судьбы. В этом же смысле она упоминается в сохранившейся поговорке, противопоставляющей христианское Провидение языческой судьбе: "Бог не макешь, чем-нибудь да потешит".

Поскольку в древности размер урожая каждый год определяется случаем, слово "кошь" перекочевало в сельскохозяйственную терминологию со значением "случайного", "неверного", "непостоянного", "непредвиденного", то есть жребия, который мог выпасть как счастливый, так и несчастный. Этот смысловой ряд представлен словами: "кошь" — корзина, плетеный возок для снопов, "кошелка", "кошель", "кошуля" — различные плетеные емкости для зерна, хлеба и других продуктов, "кошара" — плетеный хлев, куда загоняют живое богатство — овец. Так Макошь стала наделяться функциями покровительницы наполненных кошей, матери урожая, богини плодов хозяйственного года (См.: Рыбаков В.А. Язычество древних славян. С. 608).

Относительно прочих персонажей славянской мифологии (Морена, Ярила, Купала, Ладо, Дидо, Лель, Полель, Позвизд и т. д.) источники не дают надежных сведений, которые позволили бы причислить их к уровню богов, а в ряде случаев — даже просто удостоверить, что речь не идет об ошибке или фантазии упомянувшего их автора (См.: Топоров В.Н. Боги древних славян // Очерки истории культуры славян. М., 1996. С. 169, 173-174).

У поморских славян имелся языческий дьявол, поклонение которому Гельмольд описал в следующих словах: "Есть у славян удивительное заблуждение. А именно: во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом, не скажу благословения, а скорее заклинания от имени богов, а именно, доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога они на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом..." Из других источников известно, что противник Чернобога звался Белобог — это второе имя божества Святовита, храм которого располагался в городе Аркона, на острове Рюген. Предания о Белобоге (Белуне) и Чернобоге распространены также на Украине и в Белоруссии, однако неизвестно, принадлежат ли они к древнейшему пласту общеславянской мифологии или являются более поздним заимствованием.

Связь человека с божеством определялась отношениями родства. Слово о полку Игореве называет славян "Дажбожьими внуками" — и это не христианское духовное сыновство "по образу и подобию", а самое настоящее телесное — плоть от плоти. Происхождение славян "от крови богов" отмечал также Гельмольд.

При некотором соответствии фигур восточнославянского пантеона божествам греческого Олимпа первым не хватало главного — духовного, этического и интеллектуального элементов: они олицетворяли только силы природы и ничего более. Поэтому при сравнении славянский Олимп выглядит лишь бледной тенью греческого. Христианство застало восточнославянское язычество не в период его наивысшего расцвета, как в Греции и Риме, а в момент его становления, неразвившимся и неокрепшим.

Религиозные представления о душе и загробной жизни также несли на себе отпечаток неразвитости, дуализма. С одной стороны, они возвысились до идеи бессмертия души, с другой — душа, по понятиям восточных славян, все еще была тесно связана с материальным началом — паром, дымом, ветром, что нашло отражение в словах "дуть", "душно"3. Порой она представала в образе птицы. Так, упоминавшиеся навьи, по существующим поверьям, оставляли в натопленной бане птичьи следы.

Подобное представление о душе сохранялось еще многие столетия после крещения Руси. Когда в 1533 г. умирал московский государь Василий III (отец Ивана Грозного), окружающие увидели, как с последним вздохом "дух его отошед, аки дымец малый". То есть они успели заметить некое облачко, отлетевшее от уст умирающего Василия. Им не померещилось — просто москвичи XVI в. все еще были уверены, что так оно и должно быть.

Религиозная мысль восточных славян дошла и до идеи рая, носившего название "ирий", — страны тепла и света, но это был вполне земной рай, помещавшийся где-то на востоке или на юге, откуда прилетели перелетные птицы. Владимир Мономах, один из образованнейших представителей христианской культуры в Древней Руси, говоря о перелетных птицах, прибывших из-за моря, все-таки пишет: "сему ся подивуемы, како птица небесныя из ирья идут..." Загробная жизнь в ирии мыслилась как продолжение земной, подтверждением чему служат бытовые вещи, обнаруженные археологами в восточнославянских могильниках.

Эти представления о загробном мире порождали соответствующий погребальный обряд — трупосожжение. Повесть временных лет засвидетельствовала его широкое распространение у вятичей еще в XI в.: "И аще кто умряше, творяху тризну над ним. И по сем сотворяху краду4 велику и возложаху на краду мертвеца и сожьжаху и [его]. Посемь, собравше кости, вложаху в судину малу и поставляху на столпе на путях..."

Крада — погребальный костер, "громада дров велия", как перевел этот термин переяславско-залесский летописец начала XIII в.

Почти в тех же словах славянское погребение описывает Ибн Русте: "Когда кто-то из них умирает, его сжигают на огне, а их женщины, если кто-то умер, ранят себе ножом руки и лицо. На другой день после сожжения этого умершего они идут к нему, берут пепел с этого места, кладут его в сосуд глиняный и ставят на холм. Когда проходит год после того, как он умер, они берут 20 больших кувшинов меда, менее или более того, и направляются к тому холму, собираются родственники умершего, едят там и пьют, затем удаляются".

Новгородские сопки1.jpg
Новгородские сопки

Археологические находки полностью подтверждают это описание. Смысл насыпания кургана над захоронением разъясняет один эпизод из "Деяний данов" Саксона Грамматика. В сражении с датчанами гибнет "рутенский" князь Бой. "Рутены, — пишет Саксон, — похоронили его тело, приготовив великие похороны, и войско соорудило в его честь огромный холм, чтобы не исчезло из памяти потомков воспоминание о таком славном юноше".

Что касается религиозного обоснования трупосожжения, то оно приведено в записках Ибн Фадлана. Во время церемонии сожжения тела знатного руса один купец-рус так разъяснил Ибн Фадлану смысл этого обряда: "Вы, о, арабы, — глупы! Воистину вы берете самого любимого для вас человека и из вас самого уважаемого вами и бросаете его в землю, и съедают его прах и гнус и черви... А мы сжигаем его во мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас".

Русальские игрища.jpg
Русальские игрища, ритуальные пиры, симарглы
на серебряных браслетах из кладов XII-XIII вв.

Славяне смотрели на дело точно так же. По словам Ибн Русте, славяне "радуются во время сжигания умершего, считая, что радуются ради милосердия их бога над ними".

Вероятно, с трупосожжением был связан и обычай прыгать через костер, символизировавший перелет души в ирий.

Ибн Русте в своем описании похоронной обрядности славян добавляет, что "если умерший имел три жены, и одна из них утверждает, что была его любимой, то она устанавливает около своего умершего мужа два деревянных столба, укрепляет их в земле, затем кладет на их вершины другой столб, подвешивает в центре веревку, один конец которой привязывает к своей шее, и становится на подставку. Когда она сделала это, то подставку выбивают из-под нее, и она остается повешенной, пока не задохнется и не умрет. Когда же умрет, то ее бросают в огонь и сжигают". Этот обычай, впрочем, или не имел широкого распространения, или быстро исчез. По крайней мере, древнерусская церковная литература, обличавшая всевозможные языческие безумства, совершенно умалчивает о нем.

Наконец, еще одним важнейшим признаком неразвитости восточнославянского язычества было отсутствие в нем жреческой касты. Место жрецов занимали волхвы, чье имя связано со старославянскими словами влъснути — "непонятно говорить" и влъшъба — "колдовство". Разница между жрецами и волхвами достаточно велика. Если волхв — это всего лишь гадатель, знающий и предрекающий будущее, ближе обычных смертных стоящий к таинственным силам природы, то жрец — избранник бога, который и дарует своему служителю духовное могущество; кроме того, статус волхва должен постоянно поддерживаться соответствующими действиями — предсказаниями, успешным излечением болезней и т. д., поскольку волхвом человек называет себя сам и стремится убедить в этом окружающих; жрецом же может стать только тот, кого изберет и признает в этом статусе особая группа людей, монополизировавшая право на сношения с божеством.

Исторический опыт показывает, что только жреческое сословие способно действенно поддерживать религию, разъяснять ее идеи и давать более отчетливое представление о сложившихся образах, систематизировать и создавать мифологию, — короче, развивать и укреплять в обществе религиозные верования. Там же, где священническая каста представлена одними волхвами, религиозные понятия и представления бывают туманны и непрочны.

Судя по археологическим находкам, родовые и общинные святилища восточных славян располагались на возвышенности и в стороне от заселенных мест; наличие "гор", лесов и источников было непременным условием для выбора их местоположения. Сакральная граница обозначалась рвом и валом, на котором возжигались очистительные костры. Идолы устанавливались на небольших круглых площадках — под открытым небом или в четырехугольных бревенчатых помещениях, сориентированных по сторонам света. Рядом со святыней находились алтари в виде каменных плит, жертвенные ямы и священные колодцы, иногда довольно глубокие (до 14,5 м), но никогда не достигающие уровня подземных вод. Подношения богам состояли из еды и питья в глиняной посуде, украшений, предметов быта, вооружения и конской упряжи, туш животных.

Святилище на Благовещенской горе.jpg
Святилище на Благовещенской горе во Вщиже. Реконструкция

Что касается человеческих жертвоприношений, то этот жестокий обычай к IX-X вв. был совершенно изжит между восточными славянами. Все летописные известия о принесении в жертву людей относятся, собственно, не к ним, а к "варягам" (поморским славянам) и русам, которые действительно очень долго ублажали своих идолов человеческой кровью. Попытка князя Владимира утвердить этот "русский" обычай на восточнославянской почве закончилась провалом, причем летописец отметил необычность кровавых жертв для жителей Киева. "Привожаху сыны своя и дщери, и жряху бесом, оскверняху землю теребами своими и осквернися кровьми земля Русская", — пишет он, давая таким образом понять, что практика человеческих жертвоприношений прежде была несвойственна восточным славянам.
Ссылка на историю http://zaist.ru/~AJixO

Новая книга «Последняя война Российской империи»

Новинка по низкой цене
В магазине не купишь!


Мой новый проект
"Карлик Петра ВЕЛИКОГО"


 icon

ИКОНОПИСНАЯ МАСТЕРСКАЯ ИННЫ ЦВЕТКОВОЙ

Телефон: (495) 475-27-72
(910) 478-45-01

mail: inna.tsvetkova@yandex.ru