Забытые Истории

Павел I: убитый и оболганный

RSS
Павел I: убитый и оболганный
Петр и Екатерина

Великий князь Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна

Павел родился только на десятом году супружества Екатерины и Петра III.
Екатерине Алексеевне пришлось рожать в присутствии Елизаветы Петровны, Петра Фёдоровича и фаворитов императрицы братьев Шуваловых. Павел Петрович появился на свет 20 сентября (3 октября) 1754 года в Летнем дворце.

Летний дворец
Летний дворец

Несмотря на внешнее сходство с отцом, злые языки при дворе называли настоящим его отцом красавца Сергея Салтыкова.
Другие настаивали, что такой уродливый, низкорослый, курносый мальчик не мог родиться от красавца графа, что Екатерина родила мёртвого младенца, которого заменили новорождённым чухонцем из деревни Котлы возле Ораниенбаума, после чего для сохранения тайны жители деревни были выселены на Камчатку, а сама деревня снесена.

Но это были пустые сплетни. Свет на 10-летнюю бездетность брака Екатерина проливает в своих мемуарах, в которых намекает, что её муж страдал от фимоза, от которого, наконец, избавился при помощи хирургической операции.
Сам Павел тоже считал своим отцом Петра III.

Павел и отцы

Павел и отцы

Сразу после рождения мальчика забрала в свои покои императрица Елизавета Петровна. В своих записках Екатерина Великая писала: «Только что спеленали его, как явился по приказанию императрицы духовник её и нарёк ребёнку имя Павла, после чего императрица тотчас велела повивальной бабке взять его и нести за собою, а я осталась на родильной постели». Вся империя радовалась рождению наследника, но о матери его забыли: «Лёжа в постели, я беспрерывно плакала и стонала, в комнате была одна».

Крещение Павла состоялось 25 сентября. Своё благоволение к матери новорождённого императрица Елизавета Петровна выразила тем, что после крестин сама принесла ей на золотом блюде указ о выдаче ей 100 тысяч рублей. После крестин при дворе начались торжественные праздники — балы, маскарады, фейерверки по случаю рождения Павла длились около года. Ломоносов в оде, написанной в честь Павла Петровича, желал ему сравниться с его великим прадедом.

Младенца окружил штат нянек, воспитателей и учителей, которому дан приказ не подпускать к нему ни Екатерину Алексеевну, ни Петра Фёдоровича.

Увидеть сына в первый раз после родов Екатерине пришлось лишь через 6 недель, а затем только весной 1755 года. Забота о здоровье наследника была чрезмерной и привела к обратному эффекту. Екатерина с ужасом вспоминала: «Он лежал в чрезвычайно жаркой комнате, во фланелевых пелёнках, в кроватке, обитой мехом черных лисиц, покрывали его стёганым на вате атласным одеялом, а сверх того ещё одеялом из розового бархата… пот выступал у него на лице и по всему телу. Когда Павел несколько подрос, то малейшее дуновение ветра причиняло ему простуду и делало его больным. Кроме того, к нему приставили множество бестолковых старух и мамушек, которые своим излишним и неуместным усердием причинили ему несравненно больше физического и нравственного зла, чем добра».

В уходе за ним не было никакой системы. Он ложился спать или очень рано, часов в 8 вечера, или же в первом часу ночи. Случалось, что ему давали кушать, когда «просить изволит», бывали и случаи простой небрежности: «Один раз он из колыбели выпал, так что никто того не слыхал. Пробудились поутру — Павла нет в колыбели, посмотрели — он лежит на полу и очень крепко почивает».

Неправильный уход привёл к тому, что ребёнок отличался повышенной нервозностью и впечатлительностью. Ещё в раннем детстве нервы Павла расстроены были до того, что он прятался под стол при сколько-нибудь сильном хлопанье дверями. Дошло до того, что Павел трясся даже тогда, когда приходила его навещать бабушка, императрица: несомненно, что нянюшки передали ему страх свой пред государыней, и страх этот был так силен, что Елизавета вынуждена была навещать внука лишь изредка.

Пётр Фёдорович почти не интересовался своим сыном ни до, ни после вступления на престол. Свергнутый собственной женой Екатериной II в результате дворцового переворота 1762 года Пётр III скончался 6 (19) июля 1762 года в Ропше под Петербургом при невыясненных обстоятельствах. Существует несколько версий его смерти. Официально он умер от болезни по естественным причинам: «от геморроидальных колик».

По другой версии убийцей называли Алексея Орлова. Известны три письма Алексея к Екатерине из Ропши, из них два первых существуют в подлинниках.

« <1.> Урод наш очень занемог и охватила его нечаенная колика, и я опасен, штоб он сегоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил <…>

<2.> Боюсь гнева вашего величества, штоб вы чего на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были притчиною смерти злодея вашего <…> он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чём и вся команда здешняя знает и молит бога, штоб он скорей с наших рук убрался».
Смерть Петра
Смерть Петра

Третье письмо — с признанием Алексея Орлова в совершённом убийстве (нечаянном, во время пьяной драки) — существует в копии, снятой графом Ростопчиным после смерти Екатерины II. Оригинал уничтожен самим Павлом. Оно стилистически сильно отличается от других писем Алексея Орлова к Екатерине. Возможно, подделка.

Переворот 1762 г., проведённый Екатериной, буйство гвардейцев, крики очень испугали мальчика, и это отложилось в его памяти навсегда. А смерть отца очень сильно повлияла на его последующую жизнь. Очень долго он подозревал, что Петра III убили по приказу матери, Екатерины Алексеевны.

До шести лет воспитанием Павла занимались только женщины — фрейлины и няньки. В результате он рос довольно пугливым. В 6-летнем возрасте Елизавета Петровна назначила ему нового наставника — камергера графа Никиту Ивановича Панина.
Павел в учебной комнате
Павел в учебной комнате

В первое время он назначил воспитателем великого князя Фёдора Дмитриевича Бехтеева. Он развил в нём любовь к военному делу, даже сделал для него азбуку, в которой буквы были в виде солдатиков. Воспламенил в нем очень большое чувство гордости. Специально для мальчика печатали газету, в которой, отображались все поступки и действия великого князя.

После свержения Петра III воспитанием сына решила заняться мать. Немедленно по воцарении Екатерина обратилась было к французскому просветителю Даламберу, предлагая ему место воспитателя Павла, но после отказа Даламбера ехать в страну снегов и медведей поиски воспитателя заграницей были оставлены, и Павел остался в руках Панина.
Панин
Панин

Современники характеризовали его как одного из первых светских вертопрахов, но вместе с тем как умного и европейски образованного человека. Он был в числе тех, кто поддерживал переворот 1762 года, так как надеялся, что императором будет провозглашён его воспитанник, а сам он будет играть в этом случае первенствующую роль в управлении государством. Но в Манифесте Екатерины о вступлении на престол Павел был объявлен не императором, а лишь наследником престола. Тогда Панин стал одним из самых суровых критиков Екатерины II. По отзыву одного из современников, «свободное время… он употребляет на то, чтобы ссорить мать с сыном и сына с матерью».

Панин настраивает молодого князя против матери, постоянно внушая ему, что на ней лежит вина за смерть его отца, а также то, что она намеренно не хочет и не допустит его к управлению государством.

Тем не менее, он старательно занимался образованием мальчика. В план обучения был включён солидный перечень наук. Павел изучал историю, географию, математику, русский, немецкий и французский языки. Он много читал — в частности Ломоносова, Державина, Расина, Мольера, Вольтера, Руссо.

Один из воспитателей Павла — Семён Андреевич Порошин, отмечал в своём дневнике: «Если бы Его Величество человек был партикулярный (частный) и мог совсем предаться одному только математическому учению, то бы по остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем».

Другой современник, в ту пору гвардейский офицер, Николай Александрович Саблуков: «Павел знал в совершенстве языки: славянский, русский, французский, немецкий, имел некоторые сведения в латинском, был хорошо знаком с историей и математикой; говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках».

По мнению Панина, воспитание Павла Петровича должно было соответствовать воспитанию как французского дофина, в духе рыцарства, галантности. В натуру Павла навсегда вкоренились эстетическая впечатлительность, слабонервность, с одной стороны, и поклонение рыцарским добродетелям: великодушию, мужеству, стремлению к правде, защите слабых и уважению в женщине — с другой. На нём сказались впоследствии все достоинства и недостатки французского воспитания: живой, любезный, остроумный, он полюбил внешность, декорации, любил щеголять своими костюмами и десяти-одиннадцати лет уже был занят «нежными мыслями», выступал на торжествах, танцевал на балах с фрейлинами императрицы. Томная атмосфера екатерининского двора способствовала пробуждению в Павле чувственности.
Павел в детстве
Павел в детстве

Уже в возрасте десяти лет от многих дам он получает любовные записки с надеждой на его расположение. Например, одна старая дева София Гельвиг присылает ему рубашку из батистовой ткани, сотканную собственноручно, а в дополнение к ней шлёт пылкое любовное послание.

Позднее он обзавёлся и юными любовницами. Но эти многочисленные «романы» носили часто лишь платонический характер, а также имели «налёт» рыцарства, который молодой князь вычитал в иностранных романах. Хотя случались и исключения. Первая его настоящая возлюбленная — фрейлина Вера Чоглокова.
Вера Чоглокова
Вера Чоглокова

20 сентября 1772 года был день вступления Павла в возраст совершеннолетия. Увы, мечты о престоле не сбылись. Мать даже ничем не ознаменовала совершеннолетие сына. Отныне Павел для неё — лишь нежелательный претендент на престол, имеющий на него гораздо большие права, чем она. Произошла фактически вторая (после переворота 1762 года) узурпация престола Екатериной.
Зато его женили. Выбор Екатерины остановился на Гессен-Дармштадтской принцессе Вильгельмине, которая приняла имя Натальи Алексеевны.
Первая жена
Первая жена

Павел по-настоящему влюбился в свою невесту. 29 сентября 1773 г. состоялось бракосочетание. Но через 3 года, когда Наталья умерла после неблагополучных родов, выяснилось, что у неё был любовник — князь Андрей Разумовский.

Сильное душевное потрясение, которое испытал великий князь Павел Петрович после смерти первой супруги, вновь сблизило его с матерью. Екатерина поспешила прописать сыну лучшее средство от меланхолии — женитьбу.

«Я начала с того, — рассказывает она в своих “Записках”, — что предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мёртвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить её? Итак, станем искать эту другую...»

— Кто она, какова она? — стал расспрашивать заинтересованный Павел. — Брюнетка, блондинка, маленькая, большая?
— Кроткая, хорошенькая, прелестная, — отвечала императрица, — она именно такая, какую можно было желать: стройна, как нимфа, цвет лица — смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа в свете, высокий рост, с соразмерной полнотой, и лёгкость поступи, одним словом, сокровище: сокровище приносит с собою радость...
Мария Фёдоровна - вторая жена
Мария Фёдоровна - вторая жена

Сокровищем, о котором говорила Екатерина, была вюртембергская принцесса София-Доротея. Павел отправился на встречу с ней в Берлин. Поездка не разочаровала его. Вскоре императрица получила от него письмо:

«Я нашёл невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, не застенчива, отвечает умно и расторопно, и уже известен я, что если она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она с своей стороны осталась... Вы желали мне жену, которая бы доставила нам и утвердила домашнее спокойствие и жить благополучно. Мой выбор сделан...»

14 августа 1776 года Павел вернулся в Царское Село, а спустя две недели туда же приехала и София-Доротея, которая, приняв православие, получила имя Марии Фёдоровны.
Павел представляет жену Екатерине
Павел представляет жену Екатерине

26 сентября состоялось её бракосочетание с великим князем, и в марте следующего года она почувствовала себя беременной. Это был будущий император Александр I.

Мария Фёдоровна считается одной из самых «многодетных» императорских жён. Она родила 10 детей (в том числе двух императоров — Александра I и Николая I), а в младенчестве умерла лишь один ребёнок — Ольга.

Но охлаждение между Павлом и Екатериной II вновь увеличилось после того, как императрица взяла к себе на воспитание двух его сыновей: Александра и Константина. Поступила так же, как когда-то с нею самою. Окончательный же разрыв произошёл на почве различных взглядов матери и сына на многие вопросы государственного управления. Екатерина вела войны и приобретала новые земли, наследник выступал против этого; она не скупилась на милости к фаворитам, он считал, что «доходы государственные принадлежат государству, а не государю». Ей, считавшей себя продолжательницей дела Петра Великого и состоявшей в переписке с Вольтером и Дидро, осмеливались напоминать, что свобода «не иным приобретается, как воспитанием, но оное не может быть иным управляемо, как фундаментальными законами, а сего последнего нет»; ей прозрачно намекали, что дело поданных (имелись в виду временщики) не управлять государством, а точно выполнять монаршии инструкции.

У Екатерины II не оставалось другого выбора, как отстранить Павла от власти, чтобы не увидеть разрушения всего ею созданного. Павел негодовал, впал в подозрительность, жаловался на несправедливость матери к нему.

С этого времени усиливаются его внезапные вспышки гнева. Возможно, это следствие его неудачного отравления. «Когда Павел был ещё великим князем, — утверждает лучший знаток той эпохи историк Шильдер, — он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам доктор, который состоял при нём (лейб-медик Фрейган), угадал, что великому князю дали какого-то яда, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы. Больной выздоровел, но с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были не что иное, как болезненные припадки».

В 1780 году произошли изменения во внешней политике России: охладели отношения с Пруссией, началось сближение с Австрией. В связи с этим императрица отправила сына с женой за границу — Австрия, Италия, Франция. Они путешествовали под именами «граф и графиня Северные».
Павел с женой
Павел с женой

В Европе его встречали с таким почётом, какого он не знал на родине. Император Иосиф был от него в восторге, в Риме произошло несколько свиданий с папой Пием VI, в результате чего у Павла стала крепнуть мысль о необходимости объединения сперва всех христианских церквей, а затем и остальных религий мира. Париж встречал его торжествами и празднествами, но в разгар их Екатерина внезапно отозвала сына домой.

За границей были осведомлены о сложных отношениях Павла с матерью, а потому старались как можно тактичнее обходить острые углы. Иосиф II даже отказался от идеи пригласить гостя в театр на постановку «Гамлета». Об этом попросил хозяев сам гость. Никаких аргументов он не привёл, но причина и так для всех была ясна: два Гамлета — один на сцене, а другой в зале — это перебор.
Самые добрые отзывы и в зарубежной прессе. Газета «Меркур де Франс» пишет: «Русский князь говорит мало, но всегда кстати, без притворства и смущения и не стремясь льстить кому бы то ни было». Самое приятное впечатление Павел произвёл и на литераторов. Кстати, его приездом в Париж удачно воспользовался Бомарше. Благодаря его протекции французский король, наконец-то, согласился прослушать чтение пьесы «Женитьба Фигаро». Оба знатных слушателя остались довольны. Так что крёстным отцом знаменитого Фигаро является наш Павел Петрович.

В ноябре 1782 года Павел вернулся в Петербург, а в мае следующего года после серьёзной беседы по вопросам внешней политики и в связи с рождением дочери мать оказала сыну последнюю свою милость — подарила ему Гатчину, где он провёл последующие 13 лет. Только раз, во время войны со Швецией (1788—1790), цесаревичу позволили выехать в армию, но он тут же поссорился с главнокомандующим Мусиным-Пушкиным и был отозван.

Гатчина находилась в сорока верстах от Петербурга. В 1770 году гатчинское имение было подарено Екатериной II графу Григорию Григорьевичу Орлову. В то время оно состояло из небольшого господского дома и нескольких чухонских деревушек. Кругом расстилалась болотистая местность, по которой вилась столбовая Порховская дорога с постоялыми дворами и кабаками.
Гатчина в 1770 году.
Гатчина в 1770 году

С переходом Гатчины в руки Орлова все изменилось; Гатчина приобрела известность. Близ Белого (или Большого) озера, по плану архитектора Ринальди, Орлов возвёл великолепный барский дом с башнями и разбил правильный парк, упиравшийся в столбовую дорогу.
В 1783 году, после смерти любимца, императрица купила Гатчину для Павла Петровича. С этих пор бывшее орловское имение сделалось любимым местопребыванием цесаревича. За те тринадцать лет, которые наследнику пришлось провести здесь, имение стало образцовым и напоминало уже небольшой городок или, вернее, это был свой, особый мирок, созданный Павлом в противовес матери, как идеал новой, уже не екатерининской, а павловской России.
Гатчинский дворец Павла 1.
Гатчинский дворец Павла 1

В Гатчине Павел выстроил школу, больницу и четыре церкви для разных вероисповеданий, приняв содержание духовенства на свой счёт. Чтобы дать населению заработок, завёл стеклянный и фарфоровый заводы, суконную фабрику и шляпную мастерскую, часто помогал крестьянам деньгами и землёй. Но самым любимым его делом было устройство своей маленькой армии по прусскому образцу. Гатчина стала для него моделью идеального государства, в которое он собирался превратить Россию после вступления на престол.
А тем, так сказать, первоэлементом, из которого гатчинский демиург намеревался сотворить свою вселенную, была гатчинская гвардия.
На гатчинском плацу.
На гатчинском плацу

Павловское войско создавалось постепенно. Его ядро составили две команды по 30 человек, набранные из флотских батальонов (цесаревич имел чин генерал-адмирала) для несения караульной службы — одна на Каменном острове, другая в Павловске. Затем эти две команды были пополнены солдатами из других полков, а также вербовкой; офицеры в этих частях были в основном из отставных. В 1796 году в гатчинской гвардии числилось уже 6 батальонов пехоты, егерская рота, 4 кавалерийских полка (жандармский, драгунский, гусарский и казачий), пешие и конные артиллеристы при 12 орудиях — всего 2399 человек; в их число входили 19 штаб — и 109 обер-офицеров. Кроме того, на гатчинских прудах плавала небольшая флотилия.

Главнокомандующим и главным инструктором этих войск был барон Штейнвер, пруссак из военной школы Фридриха II. Цесаревич говорил о нем: «Этот будет у меня таков, каков был Лефорт у Петра Первого».

Впрочем, сам Павел изображал из себя вовсе не полтавского героя, а покойного прусского короля. Гатчинские войска, вплоть до мелочей, были организованы на прусский манер. Из подражания отцу, цесаревич возрождал те самые уставы и мундиры «неудоб носимые», которые, будучи введены при Петре III, по словам екатерининского манифеста 1762 года, «не токмо храбрости воинской не умножали, но паче растравляли сердца болезненные всех верноподданных его войск». Форму гатчинских офицеров составлял тесный мундир, просаленный парик, огромная шляпа, сапоги выше колен, перчатки, закрывавшие локти и короткая трость.

Вообще современники единодушно сходились на том, что при въезде в Гатчину нельзя было отделаться от чувства, что попадаешь в какой‑то прусский городок. Путешественника встречали трёхцветные, черно-красно-белые, шлагбаумы и окрики часовых, в которых, кроме языка, ничто не выдавало русских солдат. На разводах господствовал тот же мелочный порядок, что и в Потсдаме. Малейшая неисправность вызывала безудержный гнев наследника. Кое в чём Павел Петрович перещеголял даже самодурства Фридриха II, которые вошли в пословицу. Так, во время Семилетней войны, король распорядился содрать тесьму со шляп у солдат и офицеров одного полка, проявившего трусость на поле боя. Его гатчинский подражатель однажды велел, за неточное исполнение команды, сорвать петлицы с рукавов солдат одного из батальонов и в назидание другим провести их в казармы через кухню. Офицеров за ничто сажали под стражу, лишали чинов, разжаловали в рядовые, откуда потом лишь малая часть снова возвращалась в офицерский корпус. Каждый день приносил известие о новых самодурствах цесаревича, над которыми потешалась столичная гвардия.

Екатерина не препятствовала созданию гатчинских войск. Ей, привыкшей к подвигам румянцевских и суворовских чудо-богатырей, маниакальное увлечение сына прусской шагистикой казалось смешным. Она презирала гатчинцев. Во время последней турецкой войны Павел Петрович хотел продемонстрировать боевые качества своих войск и неоднократно просил мать позволить им, под его руководством, принять участие в боевых действиях. Императрица неизменно отказывала ему в этих просьбах. Однажды, выведенный из себя, цесаревич вскричал:

— Что же скажет обо мне Европа?
— Европа скажет, — спокойно отвечала Екатерина, — что вы послушный сын.

Презрение императрицы к гатчинцам разделяла вся русская армия. Иначе и быть не могло, так как гатчинские офицеры были сплошь грубые, почти необразованные люди, выгнанные из армейских и гвардейских полков за дурное поведение, пьянство или трусость, «сор нашей армии», по словам современника. Под воздействием гатчинской дисциплины эти люди легко превращались в бездушные машины и не моргнув глазом сносили от цесаревича брань, а иногда и побои, с завистью взирая из своих гатчинских болот на блестящую екатерининскую гвардию. Даже любимец Павла Ф. В. Ростопчин говорил, что наследник окружён людьми, наиболее честный из которых заслуживает колесования без суда!

За гатчинцами замечалась ещё одна характерная черта — они не были любителями порохового дыма. Впоследствии только один из них, генерал Капцевич, заслужил известность храброго офицера.

У Екатерины II созрел план устранить Павла от престола и передать верховную власть любимому внуку Александру.
Из письма Екатерины от 14 (25) августа 1792 года своему корреспонденту барону Гримму:

«Сперва мой Александр женится, а там со временем и будет коронован со всевозможными церемониями, торжествами и народными празднествами».
Александр в 1792 году
Александр в 1792 году

Когда Павел узнал об этом намерении матери, его душевное состояние стало ещё тяжелее. Торжества по случаю брака своего сына Павел демонстративно проигнорировал.

Он стал подозревать в покушении на свои права всех окружающих, и особенно Александра, хотя тот ясно дал понять отцу своё несочувствие планам бабки. Тремя годами раньше он горячо вопрошал французского посла Сегюра: «Объясните мне, наконец, отчего это в других европейских монархиях государи спокойно вступают на престол один за другим, а у нас иначе?» — Сегюр сказал, что причина этого — недостаток закона о престолонаследии, право царствующего государя назначать себе преемника по своей воле, что служит источником замыслов честолюбия, интриг и заговоров. «Да, надобно об этом подумать!» — отвечал Павел. Следствием этих раздумий стало составление им закона о престолонаследии, опубликованного в день коронации Павла. Этот закон положил конец столетней неразберихе на российском престоле.

Екатерина умерла, не успев осуществить своих намерений передать власть Александру.
Такой карикатурой отозвались на смерть русской императрицы в Англии. Шарли Эбдо существовало намного раньше.
Такой карикатурой отозвались на смерть русской императрицы в Англии. Шарли Эбдо существовало намного раньше.

Кончина императрицы и воцарение Павла произвели потрясающее впечатление в Петербурге. На пути из Гатчины в Петербург Павел поминутно встречал курьеров, посланные разными лицами оповестить его о смерти матери. Казалось, в столице не осталось ни одной души, кто бы не послал нарочного к наследнику, стараясь заслужить этим его милость. Даже придворный повар с рыбным подрядчиком, скинувшись, наняли курьера и послали его к Павлу.

Под утро, по распоряжению государя, великий князь Александр в сопровождении Аракчеева и двух офицеров, расставил у дворца новые полосатые будки и часовых в гатчинских мундирах. Преобразование России в Гатчину началось.

По единодушному свидетельству очевидцев, никогда ещё не было столь быстрой перемены во всем. Все изменилось «быстрее, чем в один день»: костюмы, причёски, манеры, занятия. Первой пала французская, то есть, по мнению Павла, «революционная», мода. Ненависть к революционным идеям он усвоил ещё во время заграничного путешествия — опять же во многом в пику матери, которая до казни Людовика XVI весьма благосклонно относилась к свободолюбивой фразеологии и революционным событиям во Франции.

Выйдя наутро на прогулку, петербуржцы не узнали сами себя. Воротники и галстуки, прежде такие пышные, что закрывали подбородок, уменьшились и укоротились, обнажив тонкие шеи и выдающиеся вперёд челюсти, которых раньше не было видно. Волосы вместо модной причёски на французский лад (их завивали и закалывали сзади) стали зачёсывать прямо и гладко, с двумя туго завитыми локонами над ушами, на прусский манер, связывая сзади, у самого корня, в пучок; обильно напомаженные и напудренные, они напоминали «наштукатуренную стену». Щёголи в изящных расстёгнутых камзолах преобразились в скучных добропорядочных юношей в наглухо застёгнутых костюмах прусского покроя, времён Фридриха II.

Немногие смельчаки, продолжавшие гулять в крамольных круглых шляпах и широких двубортных кафтанах, возвратились домой оборванными: полиция беспощадно раздирала запрещённые платья и срывала с голов шляпы. Даже английский посланник лорд Уитворт предусмотрительно перекроил свою круглую шляпу, опасаясь служебного рвения полицейских.

Император, выехавший с Александром в девятом часу из дворца для осмотра города, с удовлетворением взирал на онемечившихся подданных. При встрече с государем каждый экипаж должен был остановиться: кучер, форейтор и лакей обязаны были снять шапки, а владелец — выйти и сделать глубокий поклон царю, внимательно наблюдавшему, достаточно ли почтительно он выполнен (Павлу казалось, что им пренебрегают, как и в бытность его наследником). Поэтому встреч с ним старались всеми средствами избегать — сворачивали в прилегающие улицы, прятались в подворотни.
В одиннадцатом часу Павел принял первый вахтпарад, который с тех пор приобрёл значение государственного дела и на несколько десятилетий сделался ежедневным занятием русских государей. Отныне на вахтпараде происходили самые важные события, здесь раздавались чины и награды, здесь подвергались опалам. В зависимости от хода вахтпарада Павел на весь остаток дня становился довольным или раздражительным, снисходительным и расточавшим милости, или строгим и даже ужасным.

Гатчинские казарменные порядки проникали повсюду. Пышный двор Екатерины в одни сутки превратился в огромную кордегардию. Казалось, писал А. С. Шишков, настал «иной век, иная жизнь, иное бытие». Гатчинцы заполонили Зимний, словно завоеватели; повсюду загремели шпоры, ботфорты, тесаки; люди, которых прежде никто не знал, теперь разгуливали хозяевами, распоряжались, угрожали. Придворные в спешном порядке разучивали новый церемониал — сколько раз и каким образом каждый чин должны кланяться их величествам. Например, при целовании руки нужно было, сделав глубокий поклон, стать на одно колено и в этом положении приложиться долгим и, главное, отчётливым поцелуем к руке императора, который при этом целовал подошедшего в щеку; затем надлежало подойти с таким же коленопреклонением к императрице и потом удалиться, пятясь задом и стараясь не наступить на ноги тем, кто толпились за спиной в ожидании своей очереди. Обер-церемониймейстер обращался с вельможами, как с рекрутами, которые ещё не научились, с какой ноги следует начинать маршировать. Нововведения вызвали общий переполох, пока все не разучили хорошенько эти сложные манёвры.
В дворцовой приёмной царила невероятная суета. Те, кого вызывали к императору, большей частью выходили от него с сияющими лицами, с красной или голубой лентой через плечо. В одну минуту делались неслыханные карьеры. Почти все прежние министры получили отставку.
19 ноября тело Петра III было вынуто из гробницы в Александро-Невской лавре и положено в великолепный катафалк.
Перезахоронение
Перезахоронение

Затем Павел посмертно короновал останки своего беспечного родителя (Пётр III не спешил с коронацией, что облегчило Екатерине низложение мужа). 2 декабря останки покойного императора были поставлены в Зимнем рядом с телом покойной императрицы для прощания; 18‑го они обрели вечный мир друг возле друга.
Общая гробница
Общая гробница

Павел и сам спешил с коронацией, чтобы не повторить ошибки отца. Против всех русских обычаев она была назначена на Пасху 5 апреля — царя не остановила даже весенняя распутица.

28 марта, в Вербное воскресенье, состоялся торжественный въезд государя в Москву. Улицы были ещё покрыты снегом и мороз был такой, что многих офицеров из свиты Павла, снимали с лошадей совершенно окоченевшими. Несмотря на это, верховые, скакавшие впереди, приказывали толпившимся людям снимать шапки и перчатки.

Павел ехал верхом один, чуть поодаль следовали Александр и Константин. Весь путь царь держал шляпу в руке и приветствовал ею толпу, которой чрезвычайно нравилось это.

Коронация состоялась в день Светлого Христова Воскресения. В Успенском соборе священнодействовали митрополиты Платон и Гавриил. И здесь не обошлось без новшеств. Вместе с Павлом была коронована и императрица Мария Фёдоровна, чего никогда не бывало прежде, а после обряда Павел зачитал акт, в котором впервые именовал себя «главою церкви».
Коронация
Коронация

Коронационные торжества продолжались несколько дней и сопровождались раздачей чинов, орденов, казённых земель и крестьян. 82 тысячи свободных душ разом перешли в крепостное состояние.

Из Москвы царь в сопровождении великих князей отправился в путешествие по России, посетив Смоленск, Оршу, Могилев, Минск, Вильно, Митаву, Ригу и Нарву. Во время поездки он был большей частью доволен и весел. Лишь один случай разгневал его. В одной месте смоленской губернии, Павел заметил крестьян, чинивших по приказу помещика Храповицкого дорогу для проезда государя. Отправляясь в путешествие, царь отдал приказ, запрещающий восстанавливать специально ради него дороги, и теперь, прибыв на ближайшую станцию, стал громко возмущаться вопиющим ослушанием его распоряжения.

— Как вы думаете, Храповицкого надо наказать в пример другим? — спросил Павел свиту.
Все подавленно молчали. Тогда царь обратился к Александру:
— Ваше высочество, напишите указ, чтобы Храповицкого расстрелять, — пусть народ знает, что вы дышите одним со мной воздухом.
Наследник, как громом поражённый, удалился в соседнюю комнату. Он совершенно растерялся и не знал, что делать — приказание было неслыханное. В это время он увидел, как к крыльцу подъехала карета отставшего князя Безбородко. Александр выбежал к нему и взволнованно стал упрашивать пойти успокоить отца. Выслушав наследника, князь кивнул: «Будьте благонадежны», — и вместе с ним направился к Павлу.

Царь, смутно сознавая, что сделал что‑то не то, радостно обратился к Безбородко:
— Ну вот, Александр Андреевич, как вы думаете, хорошо ли я сделал, что приказал Храповицкого расстрелять?
— Достодолжно и достохвально, государь, — как ни в чем не бывало ответил князь.

Александр и все остальные в изумлении уставились на него. Павел, облегчённо вздохнув, сказал им:
— Вот видите, что говорит умный человек. А вы чего все испугались?

Но Безбородко, крякнув, продолжил:
— Только, государь, Храповицкого надо казнить по суду, чтобы все знали, что ослушника повеления государя карает закон. Следовательно, нужно послать указ Смоленской уголовной палате, чтобы она немедленно приехала в полном составе на место и вынесла своё определение.

Павел, подумав, согласился с этим и послал в Смоленск фельдъегеря. Члены уголовной палаты, предупреждённые Безбородко, что им следует быть чрезвычайно осторожными в своём решении, оправдали Храповицкого тем, что дороги были подмочены дождями и потому затеянные им дорожные работы не нарушали государева указа.

Эта история стоит в ряду многих других, на которые ссылались заговорщики, убившие Павла, а также те, кто так или иначе поддержал цареубийство. Все они много писали об «исступлённом безумии» и «кровожадности» царя. Согласно этой точке зрения никакого заговора в сущности и не было, просто горстка патриотов приняла необходимые меры, чтобы обезопасить общество от больного человека.
Между тем нет никаких данных, позволяющих считать Павла душевнобольным. Достоверно известно лишь то, что он страдал гастритом, сопровождавшимся сильными болями; эта болезнь была следствием чрезвычайной торопливости Павла в приёме пищи: за столом он спешил так же, как в своей государственной деятельности, и глотал куски пищи, почти не жуя.

Допустимо говорить о горячей, вспыльчивой натуре Павла, его взвинченных нервах и дурном характере, окончательно испорченном окружавшей его с детства обстановкой. Даже близко знавшие его люди единогласно свидетельствовали о его несдержанности, раздражительности, внезапных припадках гнева, подозрительности, нетерпеливой требовательности, чрезмерной поспешности в принятии решений, страстных и подчас жестоких порывах. Но в то же время они отмечали, что в спокойном, ровном расположении духа Павел был «неспособен действовать бесчувственно или неблагородно». В обычной обстановке он вовсе не был мрачным, суровым человеком, мизантропом и сумасбродом. Гвардейский офицер Саблуков утверждал, что в основе его характера «лежало истинное великодушие и благородство, и, несмотря на то, что он был очень ревнив к власти, он презирал тех, кто раболепно подчинялся его воле, в ущерб правде и справедливости, и, наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева, чтобы защитить невинного... Он был совершенным джентльменом, который знал, как надо обращаться с истинно-порядочными людьми, хотя бы они и не принадлежали к родовой или служебной аристократии».

Андрей Разумовский, один из друзей Павла в пору его молодости, вспоминал, как однажды тот грустно признался: «Повелевать собою — величайшая власть. Я буду счастлив, если достигну её».

Павел обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами, проявлял изрядную литературную начитанность, был склонен к шутке и веселью, тщательно оберегал достоинство своего сана, был строг в соблюдении государственной экономии и щедр при выдаче пенсий и наград, неутомимо преследовал лихоимство и неправосудие, ценил правду и ненавидел ложь и обман. К этому можно прибавить, что он был силен, ловок и великолепно держался в седле.
Павел принялся за подвиг «исцеления» России чересчур поспешно, всецело полагаясь на единственное средство — свою неограниченную власть. «Одно понятие: самодержавие, одно желание: самодержавие неограниченное — были двигателями всех действий Павла, — писал барон Корф. — В его царствование Россия обратилась почти в Турцию». Уже давно самодержавие в России не проявлялось в такой грубой и вместе с тем простой и даже наивной форме. Как‑то при Павле упомянули о законе. Царь ударил себя в грудь:
— Здесь ваш закон!

Первым естественным побуждением Павла было установить лучший порядок в государственных делах, чем тот, который существовал при Екатерине II. Он развил кипучую деятельность. Впоследствии очевидец описывал начало царствования Павла так: «Царь сам за работой с ранней зари, с 6 часов утра. Генерал-прокурор... каждый день отправлялся с докладом во дворец в 5 1/2 часов утра. Мир живёт примером государя. В канцеляриях, в департаментах, в коллегиях, везде в столице свечи горели с пяти часов утра. С той же поры в вице-канцлерском доме, что было против Зимнего дворца, все люстры и комнаты пылали. Сенаторы с 8 часов сидели за красным столом».

При вступлении на престол император дал торжественное обещание сохранять и поддерживать мирные отношения с другими государствами. Вождям польского восстания была объявлена амнистия. Не были забыты и русские политзаключённые — Радищев и Новиков, получившие свободу.

Много иронии и негодования было потрачено историками и писателями на указы Павла о запрете носить французские костюмы. Но регламентация одежды была в то время обычным правом государя и не только в России. Выколачиванием французского духа из подданных занимался не один он — такого было общее состояние политической мысли того времени: думали, что революции можно запретить.
К числу исторических анекдотов обычно относят и посылку казаков на завоевание Индии. Но в то время планы военной экспедиции в английскую Индию посещали головы многих государственных деятелей и кондотьеров. Достаточно сказать, что египетский поход Наполеона был лишь подготовительным этапом для проникновения в Индию; первый консул готов был поддержать и это начинание царя, но Павел твёрдо решил пожать лавры единолично. Примерно тогда же французскому правительству было представлено на рассмотрение два проекта изгнания англичан из Индии. Автор одного из них для успешного исхода дела считал достаточным восьми судов с трёхтысячным десантом. Конечно, этот проект выглядел авантюрой, но авантюрой не безнадёжной. Военные силы англичан в Бенгалии состояли всего-навсего из двух тысяч солдат и тридцати тысяч сипаев - туземцев, обученных европейским приёмам ведения войны, — чья верность британской короне была весьма сомнительна. Поэтому, посылая в Индию 40 донских полков (22,507 человек при 24 орудиях), Павел отнюдь не рисковал стать посмешищем всего света.

Вообще политику Павла, внешнюю и внутреннюю, часто называли непредсказуемой и произвольной. Действительно, на первый взгляд может показаться, что она целиком зависела от его минутной прихоти. Но прихоти Павла имели в своей основе старомодное чувство рыцарской чести, чуть ли не в средневековом его значении. Он желал быть монархом, чьи действия определяют не «интересы», не «польза», тем более не «воля народа», а исключительно высшие понятия чести и справедливости. Именно исходя из этих соображения, он стал гроссмейстером ордена св. Иоанна Иерусалимского, или так называемого Мальтийского ордена.
В костюме гроссмейстера
В костюме гроссмейстера

Многие его государственные распоряжения говорят о том, что Павел безошибочно видел зло и всеми мерами старался его искоренить. Наиболее ярко эта его черта проявилась в военных реформах. В екатерининской армии процветали произвол командиров, казнокрадство, жестокое обращение с нижними чинами, притеснения обывателей, несоблюдение строевых уставов (при Потемкине высшие офицеры растащили для личных, неармейских нужд целый рекрутский набор — 50 тысяч человек, то есть восьмую часть армии!). Борясь с этими злоупотреблениями, Павел учредил в армии институт инспекторов, урегулировал уставом телесные наказания, восстановил пошатнувшуюся дисциплину. Конечно, новая прусская форма была неудобна и даже вредила здоровью солдат (вспомним суворовское «штиблеты: гной ногам»), но её введение пресекло мотовство офицеров. При Екатерине офицер считал себя обязанным иметь шестёрку или на худой конец четвёрку лошадей, новомодную карету, несколько мундиров, каждый стоимостью в 120 рублей, множество жилетов, шёлковых чулок, шляп и проч., толпу слуг, егеря и гусара, облитого золотом или серебром. Новый павловский мундир стоил 22 рубля; шубы и дорогие муфты были запрещены, вместо этого зимние мундиры подбивались мехом, а под них надевались тёплые фуфайки. Кое-что из армейских нововведений Павла дожило до наших дней, например, одиночное обучение солдат. Вспомним и то, что Суворов совершил свой величайший подвиг — швейцарский поход — с солдатами, одетыми в гатчинские мундиры. Форма не помешала побеждать.

Павел «выкинул» из гвардии всех недорослей, записанных в малолетстве в полки, и мещан, купивших гвардейский патент. По России раздался стон, потому что десятки тысяч бездельников от Риги до Камчатки привыкли пользоваться гвардейскими привилегиями.
Чтобы представить масштаб потрясения, приведу такой пример. Из 132 офицеров привилегированного екатерининского конногвардейского полка к концу царствования Павла, осталось всего двое. Зато подпоручики 1796 года, сделав стремительную карьеру, в 1799 году были уже полковниками. В отставку было отправлено 7 фельдмаршалов, свыше 300 генералов и более двух тысяч штабных офицеров. Однозначно оценить потери и приобретения в ходе столь масштабной чистки трудно. Армию покидали как опытные офицеры, так и многочисленная накипь, гвардейские щёголи и бездельники, которых к концу екатерининской эпохи накопилась масса.

В гражданской сфере деятельность Павла имела свои положительные результаты. Под воздействием царя Сенат разобрал 11 тысяч нерешённых дел, скопившихся за предыдущее царствование, чиновники подтянулись, секретари стали подписывать бумаги без взятки, все почувствовали, что они находятся не у себя в вотчине, а на службе. Для укрепления финансов на площади перед Зимним дворцом было сожжено ассигнаций на сумму 5 миллионов рублей, а пуды золотой и серебряной посуды переплавлены в звонкую монету; чтобы понизить цены на хлеб, была организована торговля из государственных запасов зерна. При Павле была налажена торговля с США, учреждено первое высшее медицинское училище; этот «кровожадный» государь не казнил ни одного человека и сделал многое для облегчения положения крестьян.

Именно он первым вторгся в запретную даже для государей область взаимоотношений помещика и крепостного. В день венчания на царство Павел обнародовал Манифест о помещичьих крестьянах, который положил начало ограничению крепостного права. Кроме того, были расширены права крестьян: был введён запрет на раздел семей крепостных при продаже, также крестьянам предоставлялось право на апелляцию в суде.

Указ 1797 года зафиксировал норму крестьянского труда в пользу помещика — не более трёх дней в неделю.

Самую справедливую оценку Павлу дал Василий Ключевский, кстати, обычно весьма строгий к русским государям. Как заметил историк: «Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями — его главной задачей».

Все это, конечно, мало походит на поступки повредившегося в уме человека. К несчастью, Павел не знал другого способа проведения своих решений в жизнь, кроме неограниченного самовластия. Желая сам быть своим первым и единственным министром, Павел вмешивался в мельчайшие подробности управления, привнося в работу и без того расшатанного государственного механизма свою вспыльчивость и своё нетерпение. Чиновники, привыкшие получать от царя личные распоряжения обо всем, боялись шагу ступить самостоятельно, а получив какой-нибудь приказ, со всем российским канцелярским рвением бросались бездумно исполнять его и из опасения не угодить требовательности государя проявляли такую строгость, что вызывали насмешки или ропот общества. Да и сам Павел, преследуемый мыслью о том, что он вступил на престол слишком поздно, что ему не успеть исправить все злоупотребления, проявлял ненужную торопливость. Давая больному лекарство, он не дожидался, когда оно окажет своё действие, а грозными окриками и пинками побуждал его скорее подняться с постели. В результате воздействие дисциплины на государственный механизм, которое при других условиях могло бы стать благотворным, было только внешним, внутри во всех государственных учреждениях господствовал хаос. А там, где хаос, у людей возникает вполне понятное стремление вернуться к прежнему, пускай дурному, но привычному строю жизни.

Единоличное вмешательство Павла во все дела и желание привести их в соответствие с личными пристрастиями и вкусами приводили к появлению скандальных указов царя, вроде следующих. 8 февраля 1800 года умершему генералу Врангелю, в пример другим покойникам, был объявлен строжайший выговор. 18 апреля того же года последовал указ сенату: «Так как чрез вывозимые из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданского закона и благонравия, то отныне впредь до указа повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные не были, без изъятия, в государство наше, равномерно и музыку». 12 мая было отдано, наверное, самое жестокое распоряжение царя: за упущения по службе штабс-капитана Кирпичникова лишить чинов и дворянства и записать навечно в рядовые с «прогнанием шпицрутенами тысячу раз».

Справедливости ради следует сказать, что панический страх перед Павлом испытывали только дворяне; простолюдины же глядели на строгость царя с одобрением, видя в ней некое возмездие благородному сословию. Дипломат и мемуарист Пётр Иванович Полетика (ударение в этой польской фамилии не нормируется правилами русского языка) вспоминал, что как‑то раз, увидев показавшегося на Невском Павла спрятался за оградой Исаакиевского собора. Когда царь ехал мимо, церковный сторож, не стесняясь присутствием «барина», довольно громко произнёс:
— Вот наш Пугач едет!
— Как ты смеешь так отзываться о своём государе? — прикрикнул на него Полетика.
— А что, барин, — равнодушно и без всякого смущения отозвался мужик, — ты видно и сам так думаешь, раз прячешься от него.
«Отвечать было нечего», — пишет Полетика. Дождавшись, когда Павел скрылся из глаз, он покинул своё укрытие и отправился дальше, радуясь избавлению от «опасной встречи».

Если подобным образом вели себя частные лица, то что же сказать о государственных служащих, особенно об офицерах, ежедневно рисковавших попасть под арест или заслужить ещё более строгое наказание?

В 1800 году общество уже было настроено против Павла. Однажды караульный офицер в Зимнем дворце допустил оплошность. Царь приказал Константину Чарторийскому передать виновному свой обычный в таких случаях комплимент, сказав, что он скотина. Выслушав князя, офицер презрительно ответил, что эта брань ему совершенно безразлична, так как исходит от человека, лишённого здравого смысла.

Если верить сообщению некоторых мемуаристов, жизнь Павла постоянно подвергалась опасности. Один из них (Коцебу) пишет, что всюду, где бы не появлялся царь, за ним следили десятки глаз, жаждущих его смерти. Он же передаёт историю о каком‑то юноше, задумавшем заколоть Павла, но при встрече с царём оробевшем и опрометью бросившемся домой, как будто за ним гнались фурии. Кажется, были попытки отравить царя. Таким образом подозрительность Павла имела серьёзные основания, а общество было недовольно именно его подозрительностью. Получался замкнутый круг, выйти из которого можно было только разорвав его.
Заговор против Павла созрел среди его ближайшего окружения. Первоначально заговорщиков было двое: вице-канцлер граф Никита Петрович Панин и адмирал Осип Михайлович де Рибас.
Н.П. Панин
Н.П. Панин

Панин приходился племянником графу Н. И. Панину, наставнику Павла Петровича, и в детстве был товарищем игр великого князя. От дяди он усвоил свободный образ мыслей и ненависть к деспотизму, а близость к императорской семье рано развила в нем самоуверенность и апломб. Павел при вступлении на престол сделал друга детства вице-канцлером и членом коллегии иностранных дел. Вице-канцлер не питал к царю личной вражды. Составляя против него заговор, он действовал из соображений идеалистических, желая «спасти государство» отстранением Павла от престола и передачей власти в руки наследника великого князя Александра, который, как он надеялся, установит в России конституционный образ правления.

Де Рибас, разделявший планы Панина, скоро умер, и вице-канцлер стал подыскивать другого сообщника. Его чутье безошибочно указало ему на барона фон дер Палена, как на наиболее подходящую фигуру. По его рекомендации Павел сделал Палена генерал-губернатором Петербурга. В этой должности Пален в короткое время сумел завоевать полное доверие Павла; в 1800 году царь назначил его ещё и первоприсутствующим в коллегии иностранных дел и сделал главным директором почт.
Пален
Пален

Теперь, имея в руках высшую военную власть в столице и контролируя деятельность полиции, заговорщики решили действовать. Прежде всего следовало добиться согласия великого князя Александра на государственный переворот.

В переговорах с великим князем заговорщики проявили поистине дьявольскую ловкость. Пален рассказывал: «Я зондировал его на этот счёт, сперва слегка, намёками, кинув лишь несколько слов об опасном характере его отца. Александр слушал, вздыхал и не отвечал ни слова». Но расчёт оказался верен — великий князь ничего не сказал отцу об услышанных намёках и не пресёк крамольные разговоры в самом начале. Тем самым заговорщики как бы получили моральное право на дальнейшие шаги.

Убедившись в относительной безопасности, они открыто высказали Александру свои мысли. Дело было представлено так, что «пламенное желание всего народа и его благосостояние требуют настоятельно, чтобы он был возведён на престол рядом со своим отцом в качестве соправителя, и что сенат, как представитель всего народа, сумеет склонить к этому императора без всякого со стороны великого князя участия в этом деле». Александр возмутился этим замыслом и ответил, что «вполне сознает опасности, которым подвергается империя, а также опасности, угрожающие ему лично, но что он готов все выстрадать и решился ничего не предпринимать против отца». Однако содержание разговора вновь осталось тайной от Павла.

Пален сделался смелее. Имея по роду службы почти ежедневные сношения с Александром, который являлся военным губернатором Петербурга, он все чаще заговаривал с ним о необходимости переворота, пугая его, что революция, вызванная всеобщим недовольством, должна вспыхнуть не сегодня-завтра, и тогда уже трудно будет предвидеть её последствия. «Я, — вспоминал Пален, — так льстил ему или пугал его насчёт его собственной будущности, представлял ему на выбор — или престол, или же темницу и даже смерть, что мне наконец удалось пошатнуть его сыновнюю привязанность и даже убедить его установить вместе с Паниным и со мною средства для достижения развязки...»

Вообще в Палене заговор обрёл настоящего вождя, хладнокровного, властного, циничного, скрытного, неразборчивого в средствах. В отличие от Панина он преследовал в заговоре только личные цели, хотя впоследствии и был не прочь подчеркнуть, что «совершил величайший подвиг гражданского мужества и заслужил признательность своих граждан», и был сторонником физического устранения Павла. Глядя на его портреты, невозможно представить, что этот крупный, широкоплечий человек, с высоким лбом и открытым, приветливым, почти добродушным лицом в течение трёх лет готовил цареубийство, ежедневно уверяя жертву в своей преданности и вооружая сына против отца. Современники отзывались о нем, как об умном, проницательном человеке, усвоившем шутливое отношение к жизни, всегда жизнерадостном и беззаботном. Если верно, что между убийцей и жертвой порой возникает какая‑то мистическая близость, какое‑то непонятное, глубинное соответствие натур, то следует признать, что Пален как нельзя более подходил на роль убийцы Павла и что именно вышеперечисленные его качества, которые так нравились царю в людях, позволили ему осуществить задуманное.

Говоря о странных на первый взгляд указах Павла, не следует забывать, что многие из них намеренно искажались заговорщиками, во главе которых стоили не кто-нибудь, а государственный канцлер Никита Панин и генерал-губернатор Петербурга граф фон дер Пален, то есть лица, державшие в своих руках внешнюю политику страны и внутренний порядок в столице. Пален позже сам с удовольствием откровенничал о том, какими средствами он вызывал недовольство царём. Так, воспользовавшись одной из светлых минут в настроении Павла, он выпросил у него амнистию всем высланным из столицы офицерам. Таким образом он вернул в Петербург своих сообщников - свергнутого фаворита Екатерины графа Платона Зубова и его братьев Николая и Валериана, и генерала Беннигсена. Остальных опальных офицеров он распорядился не пускать в город и они, оставшись без куска хлеба, возвратились назад, кляня Павла на все лады и сея смуту по всей России. Судя по всему, Пален приложил руку и к многим другим несправедливостям, совершенным якобы Павлом. Недаром конец 1798 года, когда генерал-губернатор находился в отъезде, современники отметили как наиболее спокойный период царствования Павла.

Имя Павла I неотделимо от истории Михайловского дворца — самой знаменитой постройки его царствования. Неувядаемый интерес к этому таинственному зданию понятен: ведь в истории едва ли найдётся другой памятник, строительство которого было бы так густо замешано на мистических совпадениях.
Михайловский дворец
Михайловский дворец

Искренняя вера Павла в сны и предзнаменования подтверждена многими современниками. Постройку дворца также связывали с одним странным происшествием, о котором говорил тогда весь Петербург. В 1796 году часовому, стоявшему у старого Летнего дворца императрицы Елизаветы Петровны, явился архангел Михаил и велел передать государю, чтобы тот возвёл на этом месте церковь. Когда Павлу доложили об этом, он произнёс загадочные слова: «Я знаю». Что послужило поводом для такого ответа, осталось неизвестным, но только Павел с неимоверной быстротой приступил к постройке нового дворца, названного в память этого чудесного события Михайловским замком. Внутри него была построена домашняя церковь во имя архистратига Михаила.

Впоследствии заметили ещё одно мистическое совпадение: по желанию царя, на фронтоне замка была выбита библейская надпись: «Дому твоему подобаетъ Святыня Господня въ долготу дней», и количество букв в ней совпало с числом лет, прожитых Павлом.

Строительство было закончено за четыре года. 8 ноября 1800 года, в день святого архистратига Михаила, дворец был освящён, и царь впервые обедал здесь вместе с семьей. Наспех законченное здание было почти непригодно для жизни. Сырость пронизывала собою все. Печи не могли согреть и осушить воздух. Густой туман клубился по коридорам. Бархат, которым были обиты комнаты, плесневел, углы большой залы, несмотря на два камина, сверху донизу были покрыты льдом. Но Павел все равно был в восторге от нового жилища.
Напоследок царя посетило ещё два видения. Накануне смерти ему привиделось во сне, что на него надевают парчовый кафтан, такой узкий, что он закричал от боли. А вечером 11 марта 1801 года, отправляясь спать, царь увидел себя в зеркале с шеей, скошенной на сторону. Спустя полтора часа две колонны заговорщиков по 60 человек каждая вломились в Михайловский замок. Все они были сильно навеселе от страха. До царской спальни добралась дюжина самых отчаянных головорезов. Услышав шум, Павел, как был, в ночной рубашке, спрятался за портьеру, но был обнаружен. Заговорщики подали ему для подписи заранее заготовленную бумагу об отречении от престола. Однако Павел заупрямился. Тогда граф Николай Зубов (зять Суворова), человек атлетического сложения, ударил царя в левый висок массивной золотой табакеркой. Это стало как бы сигналом для остальных. Пьяная толпа повалила Павла на пол и задушила офицерским шарфом.

История эта стара, как мир: Минотаврам вовеки суждено погибать в воздвигнутых для них Лабиринтах.

Наутро подданные империи узнали, что император Павел Петрович внезапно скончался накануне от апоплексического удара. Мы хорошо знаем, что обыкновенно скрывается за подобного рода формулировками. Странно только, что мы до сих пор смотрим на Павла глазами дворян, обиженных на него тем, что им запретили носить круглые французские шляпы.
Памятник в Петербурге
Памятник в Петербурге

Павел Петрович был прежде всего человеком очень трагической судьбы. Ещё в 1776 году он писал в частном письме: «Для меня не существует ни партий, ни интересов, кроме интересов государства, а при моем характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и вкось и что причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое».
Мне хотелось бы закончить эту лекцию цитатой из размышлений поэта Владислава Ходасевича: «Когда русское общество говорит‚ что смерть Павла была расплатой за его притеснения‚ оно забывает‚ что он теснил тех‚ кто раскинулся слишком широко‚ тех сильных и многоправных‚ кто должен быть стеснён и обуздан ради бесправных и слабых. Может быть‚ это и была историческая ошибка его. Но какая в ней моральная высота! Он любил справедливость — мы к нему несправедливы. Он был рыцарем — убит из-за угла. Ругаем из-за угла…».

Звякнуть пиастрами в знак одобрения и поддержки

Сбербанк 4274 3200 2087 4403

У этой книги нет недовольных читателей. С удовольствием подпишу Вам экземпляр!

Последняя война Российской империи (описание и заказ)

Введите описание картинки

Ссылка на историю https://zaist.ru/~Ziepb

Новая книга «Последняя война Российской империи»

Новинка по низкой цене
В магазине не купишь!


Книга-альбом «Святые покровители Земли Русской»

Книга-альбом
«Святые покровители
Земли Русской»



 icon

ИКОНОПИСНАЯ МАСТЕРСКАЯ ИННЫ ЦВЕТКОВОЙ

Телефон: (495) 475-27-72
(910) 478-45-01

mail: inna.tsvetkova@yandex.ru