Забытые Истории

Женщины Петра Великого

RSS
Женщины Петра Великого

Первое человеческое лицо, которое увидел маленький Пётр — круглое, набелённое лицо матери, с наведённым во всю щеку румянцем, склоняется над ним.

Насколько он её помнил, она всегда была такая – заботливая, дотошно внимательная ко всему, что касалось его. Такова нарышкинская кровь – горячая, требующая деятельности. Между тем, попав во дворец, Наталья Кирилловна долго не могла свыкнуться со своим новым положением – уж очень неожиданно дочь небогатого смоленского дворянина, бедная воспитанница в чужом доме оказалась в царском тереме.

Мать Петра I появилась на свет в 1651 году. Она была дочерью мелкопоместного дворянина Кирилла Полуектовича Нарышкина и Анны Леонтьевны, урождённой Леонтьевой. Враги Нарышкиных считали фамилию производной от слова «ярыжка», то есть мелкий служитель в полиции того времени или домашний прислужник. Наталью Нарышкину называли «лапотной царицей», то есть незнатного происхождения.

Чтобы «отмыться» от этих наветов, Нарышкины после того как породнились с Романовыми, сочинили себе благородную и древнюю родословную. В «Общем Гербовнике дворянских родов Российской империи» говорится, что род Нарышкиных происходил из Богемии, от фамилии Нарисци (германское племя норисков, по Тациту), которая в древние времена владела городом Эгер. Герб этого города Нарышкины приняли как фамильный.




На самом деле Нарышкины происходят из числа дворян Козельского княжества. Во второй половине XV века они находились на службе в ВКЛ, а потом, к концу XV века перешли на службу к московским государям.

Кирилл Полуектович Нарышкин, отец Натальи, участвовал в войне с Польшей, служил воеводой на Северном Кавказе и в Казани.

Мать Натальи Кирилловны и бабушка Петра I Анна Леонтьевна по отцу вела свой род от татарского мурзы Абатура, а по матери происходила из дворянского польско-литовского рода Раевских.

Нарышкины находились в родстве с царским фаворитом боярином Артамоном Матвеевым.

Боярин Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682) был видным государственным деятелем, главой Посольского приказа и фактическим руководителем правительства, «Великим боярином». По легенде, около дома Матвеева стоял столп с ящиком для челобитных, которые он самолично вручал царю.

Во время царствования Алексея Михайловича Матвеев был самым просвещённым человеком во всей Русской земле. Он старался заимствовать наиболее ценные достижения западноевропейской цивилизации. Матвеев организовал типографию при Посольском приказе, был в числе создателей первой аптеки в Москве. В его доме была собрана огромная библиотека, потолки комнат украшала живопись, на стенах висели картины с изображениями святых, но на западноевропейский манер, не в стиле русской иконописи. Этот дом являлся культурным центром Москвы, где устраивались светские рауты для иностранных посланников, вечерами звучали орган и скрипки, ставились спектакли. Артамон Матвеев знал европейские языки, ходил в европейском платье, читал европейские газеты, писал пьесы. Его перу принадлежит несколько серьёзных произведений, в том числе «История русских государей, славных в ратных победах, в лицах» и «История избрания и венчания на царство Михаила Фёдоровича». Даже на портретах Матвеева изображали в рыцарских доспехах, что было достаточно необычно для московского общества XVII века.

В 11-летнем возрасте Наталью отдали на воспитание в дом Матвеева. Брать детей на воспитание у родственников, проживающих в провинции, чтобы дать им хорошее образование, было доброй русской традицией.

Будущая мать Петра I получила в доме Матвеева великолепное образование и светское воспитание. Наталье Нарышкиной, как и сыну Артамона Матвеева Андрею преподавали историю, математику, литературу, поэзию и даже физику. Наталья свободно говорила по-немецки и принимала участие в спектаклях, которые ставили в доме Матвеева на немецком языке.

Первая царская супруга, царица Мария Ильинична, с которой царь Алексей Михайлович прожил двадцать один год, умерла в 1669 г. родами, готовясь принести четырнадцатого ребёнка.

С декабря 1669 по 27 апреля 1670 года для выбора Алексея Михайловича были представлены 70 девиц, собранных как из Москвы, так и из других городов Русского царства.

Среди них, 36-я по счёту была Наталья Кирилловна Нарышкина. Она была приглашена на смотр после того, как царь Алексей Михайлович, часто бывающий в гостях у своего боярина Матвеева, увидел её, пришедшую поднести собравшимся гостям чарки с водкой, икру и копчёную рыбу. 19-летняя Наталья Нарышкина привлекла внимание царя – высокая и статная, она очаровала монарха своей здоровой яркой красотой, черными миндалевидными глазами, скромным поведением.

Милославские, родственники первой жены Алексея Михайловича, Марии Ильиничны, всячески препятствовали браку Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной. Они прочили царю в жёны свою ставленницу, Авдотью Беляеву, и пытались опорочить Нарышкиных, обвиняя их в колдовстве. Матвеев опроверг клевету и умело отвёл взоры царя от девицы Беляевой, доказав, что у ней «слишком худые руки».

22 января 1671 года царь Алексей Михайлович и Наталья Кирилловна Нарышкина были повенчаны.

Современник так описывает её: «Это женщина во цвете лет, роста выше среднего, с черными глазами навыкате; лицо у неё кругловатое и приятное, лоб большой и высокий; вся фигура красивая, отдельные члены крайне соразмерные, голос, наконец, приятно звучный и все манеры крайне изящны».

Теперь ей было оставлено всего два дела: молитва, которая оберегала и спасала царство, и милостыня. От обычной женской работы её старательно оберегали сотни услужливых рук, ежеминутно готовых выполнить любое её желание. Но ещё труднее было ей смириться с полным затворничеством, на которое обрекал её высокий сан царицы. Привыкшая в доме Матвеева к свободному светскому обращению, она тяжело переживала свою нынешнюю обязанность прятаться от людских глаз. Ей двадцать лет, она красива и знает об этом. Но красота её пропадает втуне. Когда она выезжает, окна её кареты плотно занавешены тафтой; в домовую церковь она выходит по глухо закрытой со всех сторон галерее; во время пеших выходов на богомолье её скрывают от нескромных взоров суконные полы, несомые боярынями; даже церковную службу она вынуждена наблюдать из особого притвора, через небольшое решетчатое окошечко. Доступ к ней имеют только духовник и самые ближние к царю бояре. Однако даже отец, Кирилл Полуектович Нарышкин, пожалованный после крестин вместе с Матвеевым в окольничие, смотрит на неё с робостью и не смеет назвать доченькой. Умный, обходительный Матвеев умело удерживается на грани почтительности и доверительности; с ним легко и интересно, но, увы, – ему идёт седьмой десяток. Про остальных нечего и говорить – это или враги, как Милославские, или скучные старики. У Натальи Кирилловны не было желания строить глазки молодым людям; ей просто не хватало того мужского восхищения, пусть и немого, которое она постоянно ощущала вокруг себя, живя в доме Матвеева.

Село Коломенское


Село Коломенское

Рождение сына Петруши 30 мая 1672 года на какое-то время внесло в её жизнь недостающее разнообразие. Наталья Кирилловна отдалась заботам о новорождённом сыне со всем пылом скучающей молодой матери. Она лично следила за отделкой особых деревянных хором для царевича, пристроенных ко дворцу. Пожелала видеть стены и пол обитыми красным сукном, а спаленку – посеребрённой кожей. Проверила, тщательно ли обложены хлопчатой бумагой и тафтой окна. Подумав, поручила армянскому мастеру Ивану Солтанову написать в хоромы царевича слюдяную оконницу: в кругу орёл, а по углам – травное разноцветье; да чтоб через оконницу из хором все видно было, а с подворья в хоромах – ничего. Долго выбирала материю на колыбельку из предложенных ей мастерами образцов. Наконец соблазнилась турецким бархатом с вышитыми по алому полю большими золотыми репьями и малыми репейками серебряными; обтянуть ремни велела красным веницейским бархатом, яблоко у пялец – шёлком, вытканным по серебряному полю золотыми травами. Сама набила пуховик и подушки белым лебяжьим пухом.

Осенью, когда Петруша начал ходить, появились новые хлопоты – нашили ему ворох носильного платьица по взрослому фасону: тёплые кафтанцы – из белого атласа на собольих пупках, с пятью золотыми пуговками, из червчатого шелка с золотыми и серебряными струями и травами; холодный кафтанец, обшитый немецким плетёным кружевом; ферязь алую с серебром, с запонами, низанными жемчугом, и с двумя завязками с серебряными кистями. В подоле, в плечах – везде пущено с большим запасом. К платью подобрали богатые шапки и башмачки, усеянные жемчугами и каменьями. А чтобы царевич смелее бегал, смастерили для него потешный стулец на колёсах.

Но вот было переделано и то, и другое, и третье; и снова пришлось проводить дни сидя в тенистой горенке, выходившей окнами в сад, и слушая рассеянное пение девушек, занятых рукоделием. Тут-то и пришлась кстати матвеевская затея с комедийным действом. На одном из обычных утренних приёмов Алексей Михайлович, выискав глазами в толпе бояр восковое лицо Матвеева, как всегда скромно стоявшего позади, спросил, чем новеньким порадует его сегодня любезный друг Сергеич. Матвеев помолчал, обведя взглядом бояр. Ну, православные, крепче стой на ногах! По особливому желанию государыни царицы он поручил Симеону Полоцкому перевести сладостными виршами франкскую комедию «Эсфирь», или «Артаксерксово действо», взятую из Священного Писания. Пастор Грегори из Немецкой слободы берётся к осени сыграть сие комедийное действо в Преображенском государевом дворце.

Как он и ожидал, его слова произвели бурю. Бояре негодующе трясли бородами, громко выражая своё возмущение. Как он смеет прельщать пресветлые государевы очи бесовским действом? Перелагать виршами Святое Писание! Это же ересь!

До женитьбы на Наталье Нарышкиной Алексей Михайлович шел на поводу у церковников и издавал запретительные законы, один суровее другого. В 1648 году вышел указ против скоморошества: под угрозой батогов и ссылки запрещалось плясать, петь песни, рассказывать сказки, играть на музыкальных инструментах, устраивать кулачные бои, качаться на качелях, гадать под Рождество и т. д. Православное духовенство вообще рассматривало любое пение или музыку, которая звучит за пределами церкви, как бесовщину. «А где объявятся домры и сурны, — говорилось в царской грамоте одному воеводе, — и гудки и хари и всякие гудебные бесовские сосуды, и ты б те бесовские велел вынимать и, изломав те бесовские игры, велел жечь».

Алексей Михайлович молчал, рылся в памяти, вспоминая историю Эсфири. Еврейская девушка, избранная за красоту царём Артаксерксом в жёны, вместо гордой Астини... Да это же собственная его история сватовства к Наташеньке! Ну, Сергеич, ну, друг любезный, хитёр, ай хитёр!.. Значит, решено, пускай пастор готовит комедию. И Наташеньке будет приятно...

Пастор Грегори и театр






Пастор Грегори и театр

Поздней осенью переехали в Преображенское, где рядом с новым, пахнувшим свежей смолою дворцом, будто только что вынутым из ларца, были выстроены хоромы для комедийного действа. Алексей Михайлович смотрел пьесу сидя на лавке, Наталья Кирилловна – из закрытой ложи, через окошко с решёткой. Комедия ей понравилась. Наблюдая за игрой актёров, она снова пережила все перипетии своего замужества, с приятной гордостью вспомнила, как пожилой, опытный в делах любви царь робел, точно юноша, разговаривая с ней, запинался, призывал глазами на помощь Матвеева. Вспомнила со стыдом и гневом о гнусных наветах, которыми Милославские пытались обесчестить её перед государем, чтобы подсунуть ему свою девку, Авдотью Беляеву, и с неотступным вниманием и благородным удовлетворением просмотрела финальную сцену поражения гордячки Астини–Беляевой, казни клеветника Амана–Милославского и торжества мудрого Мардохая–Матвеева и добродетельной красавицы Эсфири.

Пьеса продолжалась 10 часов подряд. Чтобы смотрящим не стало скучно, в перерывах между действиями на авансцену выходили шут Монс и его жена – шутиха Геленка. Всего было занято около 50 актёров. Царь щедро одарил и постановщиков, и актёров собольими мехами и – совсем уж редкий случай – допустил «к руке».

В скором времени были поставлены ещё четыре пьесы. Особенно всем понравился балет «Орфей». К тому времени пастор Грегори уже занимался с шестьюдесятью молодыми русскими из Мещанской слободы. Некоторых пришлось сначала привлекать в труппу насильно и возить на занятия и репетиции под стражей. Однако, дело шло успешно. Для балета были сшиты специальные костюмы. Исполнители женских ролей были в красных юбках и красных чулках или в зелёных юбках и зелёных чулках. Их партнёры танцевали в белых лосиных туфлях и черных перчатках с крагами.

Всего пастором Грегори было поставлено за два года девять спектаклей. Иностранцы, следившие за тем, что происходит при русском дворе, докладывали в своих депешах: «…новая царица имеет весёлый характер и европейские привычки и всячески склоняет русского государя к новомодным затеям».

Курляндский путешественник Яков Рейтенфельс, побывавший при дворе Алексея Михайловича, так описал Нарышкину: «Нынешняя царица Наталья, хотя отечественные обычаи сохраняет ненарушимо, однакож, будучи одарена сильным умом и характером возвышенным, не стесняет себя мелочами и ведёт жизнь несколько свободнее и веселее. Мы два раза видели ее в Москве, когда она была ещё девицею». Во время загородных поездок Наталья Кирилловна поражала встречающихся на пути своим раскованным поведением. «Русские так привыкли к скромному образу жизни своих государынь, что когда нынешняя царица, проезжая первый раз посреди народа, несколько открыла окно кареты, они не могли надивиться такому смелому поступку», — сообщает Рейтенфельс.

Пётр рос бойким мальчиком. Из-за своей неуёмной резвости осрамил однажды Петруша родителей перед всей Европой. Приехал в Москву цесарский посол Адольф Айзек говорить с великим государем о дружбе и союзе против турок. Наталья Кирилловна, как всегда, села с сыном в соседней комнате, за дверью с решетчатым окошком – тайно посмотреть на приём. Петруша, по обыкновению, расшалился, а она недоглядела – и вышел конфуз чрезвычайный. Услышав за дверью отцовский голос, Пётр ту дверь распахнул настежь и выбежал в приёмную палату. А Наталья Кирилловна как сидела перед дверью, так вся и предстала перед цесарским послом, не успев даже прикрыть лица рукавом. Алексей Михайлович покраснел от стыда.

Айзек вежливо опустил глаза. Черт возьми, пикантная ситуация! Увидеть московскую царицу – это почти то же самое, что проникнуть в султанский гарем. Он слышал, что одному здешнему дворянину за случайный нескромный взгляд на первую царскую супругу, Марию Ильиничну, отрубили голову.

В 1673 году год родилась дочь Наталья, а в 1674 году — Феодора, которая умерла во младенчестве. Любовь царя жене все усиливалась. Но неожиданная смерть царя Алексея Михайловича в 1676 году изменила спокойную жизнь царицы Натальи. До конца своей жизни она не снимала траур по мужу.

Согласно воспоминаниям современников, после смерти мужа Наталья Кирилловна была столь убита горем, что от бесконечных переживаний и слёз сильно постарела. С момента смерти мужа она носила только траурный чёрный наряд, а голову покрывал чёрный платок.

Двадцатипятилетней вдове пришлось стать во главе партии Нарышкиных, чтобы долгие годы вести отчаянную борьбу с партией Милославских за царскую власть для подрастающего сына. Поначалу она проиграла, была выслана в Преображенское и сосредоточилась на воспитании сына. Софья и Милославские звали её «медведицей».

В соответствии со своими вкусами Наталья Кирилловна не стала давать Петру традиционное для русских царевичей церковное образование. В учителя был избран подьячий Никита Моисеевич Зотов. Кстати, по сохранившимся документам, этот "дьячок" в 1680 году посылался с дипломатической миссией в Крым. "Учителем" Петра I он стал упоминаться в документах только с 1683 года.

Зотов обучает Петра
Зотов обучает Петра

Небольшая светлая горенка, отведенная для занятий царевича, находилась на втором ярусе Преображенского дворца, возле покоев царицы Натальи Кирилловны. Кроме лавок вдоль стен и стола, в ней не было ничего, но на стенах висели куншты – расписанные красками планы и виды русских и европейских городов, церквей, сцены сражений, портреты царей и королей, пап и патриархов, знаменитых полководцев, с подробными пояснительными надписями. Эти картинки, скопированные придворными художниками с рисунков из русских и иноземных книг, хранившихся в кремлевской библиотеке, были предметом особой гордости Зотова, изюминкой его педагогики.

Кроме литературы, грамматики, истории и географии учителя Н. Зотов и А. Нестеров преподавали Петру арифметику.

Очень скоро образовательная система, которой следовала и которую проводила царица-мать, была переведена на русскую почву, поставлена на национальную основу. В 1690-х годах глава печатного двора Карион Истомин издал «Букварь», который, в отличие от прежних Букварей и Азбук, предлагал «хотящим учиться мужам и жёнам, отрокам и отроковицам» новую, образную форму усвоения материала. Каждая буква сопровождалась многочисленными рисунками. Истомин написал также поэтический Триптих для начальной школы, посвящённый Наталье Кирилловне.

Дабы укрепить положение 16-летнего Петра Наталья Кирилловна решила его женить. Это знак совершеннолетия и, кроме того, было признано необходимым, чтобы Пётр обзавёлся наследником, так как жена его брата Ивана ходила беременной (правда, родит девочку). Невесту Наталья выбрала сама: Евдокию Лопухину, дочь окольного боярина Иллариона Абрамовича. Ей суждено было стать последней русской царицей.


Правда, она старше Петруши на три годочка, но уж зато красива, смирна, воспитана в страхе Божием и в старых благочестивых обычаях – ей и глаза вверх поднять больно. Не жена, а истинное благословение дому.

Венчание Петра I и Лопухиной состоялось 27 января (6 февраля) 1689 в церкви Преображенского дворца под Москвой.




В том же году Софья пала, власть окончательно перешла к Нарышкиным. Пётр сделался настоящим царём, а его сводный брат слабоумный Иван остался церемониальным государем.

От этого брака в течение трёх первых лет родились трое сыновей: младшие, Александр и Павел (существование последнего весьма спорно), умерли во младенчестве, а старшему, царевичу Алексею, родившемуся в 1690 году, была суждена более роковая судьба — он погиб по приказу своего отца в 1718 году.

Поначалу брак был довольно счастливым, о чём свидетельствуют сохранившиеся письма супругов друг другу, оба подписывались полуименами: Пётр называл себя Петрушкой, а Евдокия — Дунькой. Так, Евдокия, ожидая возвращения Петра из очередного путешествия, писала ему:

«Здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав. А я, при милости матушкиной, жива. Женишка твоя Дунька челом бьёт».

Евдокия была воспитана в традициях Домостроя и не разделяла интересов мужа.

Поэтому Пётр всё чаще старался надолго покидать дворец и проводить время на Плещеевом озере, где строил первые корабли, а затем вообще укатил на Белое море, в Архангельск.

Его морское катание, конечно, стало известно Наталье Кирилловне. Царица так перепугалась, что её письмо к сыну свелось к одному жалобному воплю: «Прошу у тебя, света своего, помилуй родшую тя, как тебе, радость моя, возможно, приезжай к нам, не мешкав».

Пётр, как мог, успокоил мать, отписал, что дожидается кораблей, «а как они будут, и я поеду тотчас день и ночь. Да о единой милости прошу: чего для изволишь печалиться обо мне? Изволила ты писать, что предала меня в паству Матери Божией: и такого пастыря имеючи, почто печаловать?».

Но Наталья Кирилловна не унялась. Чтобы вернее выманить Петрушу с края света, отписала ему грамотку от имени своего любимца, трёхлетнего Алёшеньки:

«Пожалуй, радость наша, к нам, государь, не замешкав. Ради того, радость моя, государь, у тебя милости прошу, что вижу государыню свою бабушку в печали. Не покручинься, радость моя, государь, что худо письмишко: ещё, государь, не выучился».

Эта умилительная хитрость, однако, не разжалобила Петра. Он ответил матери ласково, но твёрдо: «Радость моя! По письму твоему, ей-ей, зело печалился, потому: тебе печаль, а мне какая радость? Пожалуй, сделай меня бедного без печали тем: сама не печалься. А истинно не заживусь».

Думный дворянин Чемоданов, доставивший письмо в Кремль, подтвердил, что государь живёт на суше, в городе и на заморские корабли собирается только посмотреть, не плавать. Наталья Кирилловна сделалась терпеливее – теперь уже беспокоилась, чтобы Петруша не надселся скорой ездой, когда будет возвращаться.

На Масленице 1693 года Пётр вовсю гулял со своей потешной компанией (это называлось сражаться с Ивашкой Хмельницким). Одновременно ему приходилось воевать с царицей Евдокией.

В эти дни состоялось знакомство Петра с юной красавицей из Немецкой слободы — Анной Монс.

Немецкая слобода (Кукуй)




Немецкая слобода (Кукуй)
Кукуй




Кукуй

Анна Маргарета родилась 26 января 1672 (или 1675) в Немецкой слободе в семье уроженца Вестфалии (Германия) золотых дел мастера (по другим сведениям, виноторговца) Иоганна Георга Монса, переехавшего в Россию в середине XVII века. Её мать – Матрёна (Модеста) Ефимовна, урождённая Могерфляйш (Могрелис) воспитала трёх дочерей (Анна была младшей) и сына Виллима (о нём ещё будет речь в связи со второй супругой Петра — Екатериной I).

К моменту знакомства Анны с Петром семья Монсов входила в число зажиточных обитателей Немецкой слободы. После смерти Иоганна Монса его вдове за долги пришлось отдать мельницу и лавку, но дом с гостиницей остался в собственности семьи.

Анна Монс. Предполагаемый портрет. Начало 18 века
Анна Монс. Предполагаемый портрет. Начало 18 века

Анну свёл с царём один из ближайших царёвых друзей Франц Лефорт, который уже сам побывал в объятиях юной красавицы.

На другой день Меншиков привёз в дом Монсов царский портрет с бриллиантами на тысячу рублей и указ о назначении девице Анне Моне ежегодного пенсиона в семьсот восемь рублей. А по весне для неё за счёт казны начали возводить огромный палаццо близ кирки. Старик Монс не мог нарадоваться на свою умницу дочь.

Чем же обворожила белокурая немочка государя Петра Алексеевича? Один иностранный путешественник пишет о различиях между русскими и европейскими женщинами того времени: «Московитская женщина умеет особенным образом презентовать себя серьёзным и приятным поведением. Когда наступает время, что они должны показываться гостям и их с почётом встречают, то такова их учтивость: они являются с очень серьёзным лицом, но не недовольным или кислым, а соединённым с приветливостью; и никогда не увидишь такую даму хохочущей, а ещё менее с теми жеманными и смехотворными ужимками, какими женщины нашей страны стараются проявить свою светскость и приятность. Московитки не изменяют своего выражения лица то ли дёрганьем головой, то ли закусывая губы или закатывая глаза, как это делают немецкие женщины, но пребывают в принятом сначала положении. Они не носятся, точно блуждающие огоньки, но постоянно сохраняют степенность...»

По словам восторженного современника, Хельбига, Анна Монс «служила образцом женских совершенств». «С необыкновенной красотой она соединяла самый пленительный характер, – писал он, – была чувствительна, не прикидывалась страдалицей; имела самый обворожительный нрав, не возмущённый капризами; не знала кокетства, пленяла мужчин, сама того не желая».

Приятный характер, который был у русских женщин, соединялся с европейской образованностью и манерами.

И стала Анна разъезжать по Москве в золотой карете – почище царицыной. Москвичи провожали её косыми взглядами, кричали вслед: «Эй, посторонись, Петровские ворота едут!» Но князь-кесарь Фридрих в Преображенском приказе быстро укоротил говорунам длинные языки.

Пока была жива его мать, царь не демонстрировал открыто антипатии к жене. При этом сама Наталья Кирилловна в последние годы жизни быстро разочаровалась в невестке, невзлюбив её за самостоятельность и откровенное упрямство.

25 января 1694 года прихворнула Наталья Кирилловна. Пётр побывал у матери, нашёл болезнь неопасной и вечером завалился всей компанией к Лефорту на весёлый ужин. Наутро Гордон с больной головой отправился в Преображенское докладывать о делах, но царя там не застал – Пётр уже сидел у постели умирающей матери. Он был мрачен и сильно расстроен. Наталья Кирилловна простилась с ним, заклиная прогнать от себя немцев и помириться с женой. Под утро она тихо отошла.

Вещи Натальи Кирилловны. Зеркало
Вещи Натальи Кирилловны. Зеркало

Три дня Пётр был безутешен, тосковал и плакал. На четвёртый сидел за ужином у Лефорта, спокойный, словно выжженный изнутри горем. Зотов напоминал ему слова апостола Павла об умерших – «яко не скорбети о таковых», и Ездры – «еже не возвратити день, иже мимо иде». На пятый день Пётр принялся за дела. Возобновил переписку с Апраксиным: известив воеводу о своей «последней печали», о которой «ни рука подробно писать не может, купно же и сердце», подвёл под горем черту: «По сих, яко Ной, от беды отдохнув и о невозвратном оставя, о живом пишу...»

Живое были корабли.

Наталья Алексеевна
Наталья Алексеевна

Любимая сестра Петра — Наталья Алексеевна — была одной из самых образованных женщин своего времени. Умница и красавица, воспитанная необыкновенной матерью, она с детства мечтала о просвещении России, разделяла и поддерживала все начинания своего брата и своей семьи. Наталья Алексеевна продолжила дело матери, и всю свою жизнь посвятила театральной деятельности. Она сама ставила спектакли и написала много пьес. Царевна Наталья была хорошо знакома с античной литературой, знала языки, разбиралась в музыке. После переезда в Петербург она построила первый театр в России с ложами и партером. Этот общественный театр находился на пересечении Воскресенского проспекта и Сергиевской улицы. Театр был бесплатным, открытым для всех. Всё, что требовалось от зрителей, приходить «прилично одетыми», то есть аккуратно и нарядно.

Царевна Наталья Алексеевна не вышла замуж (таково было положение русских царевен до XVIII века). Она нежно заботилась о племяннике Алексее, сыне брата Петра. Занималась благотворительностью, боролась с детоубийством. Это она, дочь Натальи Нарышкиной, придумала «шкаф», установленный при церкви или монастыре, куда матери могли инкогнито подкидывать детей, от которых хотели избавиться.

После смерти матери Пётр уже открыто жил с Анной Монс. Анна присутствовала на всех царских пирах.

В 1695 году, во время похода под Азов из Москвы вместе с донесениями о состоянии дел в государстве приходили к Петру милые голландские писульки, спрыснутые духами: жалела в них Анна, что у неё, убогой, крыльев нет, и слала четыре цитрона и четыре апельсина, чтоб государь её сердца кушал на здоровье. Мимоходом просила за своих друзей и родственников и – ещё осторожнее – чтобы пожаловал государь именьишко и ей, недостойной. Пётр, не задумываясь, давал просимые места, дарил деревни и волости.

Царица Евдокия знала про это – и терпела. Уже не называла мужа лапушкой, слала в пустоту свои укоризны: «Только я, бедная, на свете бессчастная, что не пожалуешь, не пишешь о здоровье своём. Не презри, свет мой, моего прошения...» Знала, что Пётр не ответит, – он перестал писать ей из походов ещё при жизни Натальи Кирилловны. Он и не отвечал. Хмурясь, читал её грамотки и, скомкав, бросал под стол или куда придётся.

В день своего возвращения из-за границы 25 августа 1698 года царь Пётр I, поехал не в царский дворец к жене и сыну, а в Немецкую слободу к «Анхен».

Потом начались стрелецкие казни, и за всеми этими событиями мало кто заметил, что по распоряжению Петра была сослана в Суздальский Покровский монастырь царица Евдокия; царевича Алексея отняли от матери и отвезли к тётке, родной сестре царя, царевне Наталье Алексеевне. Посмотрев на европейских дам, Пётр застыдился своей супруги. Ведь ни слова сказать, ни шагу ступить в компании не умеет. С такой женой опозоришься перед Европой. Нет, ему нужна такая супруга, чтобы умела и беседу поддержать, и на балу станцевать. Словом, лучше его Анхен царицы и не сыскать.

Некоторые современники считали, что царь мог, разведясь с законной супругой, выбрать себе в жёны «Монсиху». Очевидцы обвиняли Анну в том, что именно она «рассорила царя с царицей» и их сыном Алексеем.

Лопухина в монашестве
Лопухина в монашестве

Царица Евдокия между тем носила одежду инокини не более полугода. Постригли её тайно – не в церкви, а в келье, и потому в Суздальском Покровском монастыре не знали об её иноческом чине. Для русских людей она оставалась законной царицей. (Впрочем, даже постриженные царицы и царевны при желании вели в монастырях вполне светский образ жизни.) Нарядившись в телогрею и повойник, она принимала у себя в кельях гостей и выезжала в окрестные монастыри, молиться за царевича Алексея Петровича.

Анна забирала всё большую власть над сердцем Петра. Всегда прекрасно одетая, она слыла законодательницей новой моды — накладных волос и платьев западного покроя. Кроме того, Анна Монс умела прекрасно готовить, удовлетворяя тем самым и гастрономические вкусы Петра.

Особенно Пётр I любил в её приготовлении кьоузе (крокеты из картофеля) и сбитень её приготовления, рецепты которых будут особенно интересны для гурманов.

Кьоузе (крокеты из картофеля).

Ингредиенты (на 4-6 порций):

1,4 кг картофеля, 2 яйца, 80 г пшеничной муки, 60 г белого хлеба, 1 ст. л. сливочного масла, соль по вкусу.

Способ приготовления:

Картофель «в мундире» очистить, протереть, добавить яйца, муку и соль. Хорошо вымесить и разделать на крокеты. Сухарики в форме кубиков обжарить в масле. Вложить по 3 шт. внутрь каждого крокета. Придав округлую форму, отварить в кипятке 3-5 минуты.

Сбитень.

Ингредиенты:

Для безалкогольного:

1 л воды, 150 г сахара, 150 г мёда, 1 лавровый лист, по 5 г гвоздики, корицы, имбиря или кардамона,

Для винного:

1 л сухого красного вина, 150 г мёда, по 0,1 г корицы, гвоздики, мускатного ореха.

Способ приготовления:

В воде или вине растворить мёд и сахар, добавить пряности и кипятить 10-15 минут, снимая пену. Напитку дать настояться 30 минут, процедить. Готовый сбитень налить в самовар (или термос) и подогреть.

Сохранились собственноручные письма Анны Петру I, которые она писала на немецком, реже — голландском языке, русские тексты под её диктовку писал секретарь. Пётр I щедро одаривал Анну и её родственников подарками: вещами и дорогими украшениями (в их числе, на пример, был миниатюрный портрет государя, украшенный алмазами на сумму в 1 тыс. руб.); богато отделанный двухэтажный каменный дом в восемь окон (в народе его называли «Царицын дворец»), построенный на казённые деньги в Немецкой слободе вблизи новой лютеранской кирхи.

Двухэтажные палаты в Старокирочном переулке (официальный адрес: Бауманская улица, д. 53, стр. 8) были построены во второй половине XVII века. Называют палатами Анны Монс. Но принадлежность старинных палат знаменитой фаворитке царя Петра I исключительно легендарна.




Двухэтажные палаты в Старокирочном переулке (официальный адрес: Бауманская улица, д. 53, стр. 8) были построены во второй половине XVII века. Называют палатами Анны Монс. Но принадлежность старинных палат знаменитой фаворитке царя Петра I исключительно легендарна.

Пётр I платил Анне и её матери ежегодный пансион в 708 руб., а в январе 1703 года пожаловал ей в качестве вотчины Дудинскую волость в Козельском уезде (в настоящее время – Калужская область) с деревнями (295 дворов). Правда, вскоре деревни вновь отошли в казну.

Внезапно над царской фавориткой сгустились тучи. И виновницей опалы была она сама.

В конце сентября 1702 года царь осаждал крепость Нотебург, древний новгородский Орешек на Невском протоке. Крепость располагалась на речном островке.

За действиями русских войск наблюдал саксонский резидент Франц Кёнигсек, прибывший из Москвы. Одним поздним октябрьским вечером он, проходя по узкому мосту через глубокий ручей, оступился, ударился головой о бревно и расшибся насмерть. Царь, позванный к месту происшествия, первым делом осмотрел карманы Кенигсека, ища в них какие-нибудь бумаги, способные пролить свет на ближайшие намерения Августа. Но вместо деловых бумаг он обнаружил связку писем с отлично знакомыми ему голландскими писульками. В первую минуту Пётр отказывался верить своим глазам. Его Анхен неверна? Да быть не может! Однако приложенный к письмам миниатюрный портрет Анны Монс не оставлял никаких сомнений в измене.

Пётр словно взбесился. При виде царя приближенным казалось, что возвратились страшные дни стрелецких казней. Впрочем, на сей раз все головы остались на плечах. Анна и её сестра, которая, как явствовало из писем, содействовала тайным встречам, по распоряжению Петра были заперты в собственном доме, под строгим надзором; им даже запрещалось посещать кирху. Что делать с ними дальше, Пётр ещё не знал. Где-то в глубине его души великодушие ещё боролось с ревностью.

Сохранилась романтическая легенда о поведении Петра, уличившего Монс в измене, записанная английской леди Джейн Вигор в 1720-е гг. (Леди Джейн, урождённая Гудвин, в замужествах Уорд, Рондо, Вигор. Будучи женой двух британских консулов при русском дворе с 1728 по 1739 гг., часто встречалась с императрицей Анной Иоанновной): «Пётр заплакал и сказал, что прощает ей, поскольку также глубоко чувствует, сколь невозможно завоевать сердечную склонность, «ибо, — добавил он, — несмотря на то, что Вы отвечали обманом на моё обожание, я чувствую, что не могу ненавидеть Вас, хотя себя я ненавижу за слабость, в которой повинен. Но я заслуживал бы совершенного презрения, если бы продолжал жить с Вами. Поэтому уходите, пока я могу сдержать свой гнев, не выходя за пределы человеколюбия. Вы никогда не будете нуждаться, но я не желаю Вас больше видеть». Он сдержал своё слово, и вскоре после этого выдал её замуж за человека, который служил в отдалённом крае, и всегда заботился об их благополучии».

Возможно, царя смягчило то, что виновница его гнева была беременна (от своего нового любовника). А недавно найденные материалы в Российском историческом архиве Санкт-Петербурга позволяют выдвинуть предположение о том, что у неё был сын и от Петра I. Там обнаружено прошение некой Анны М. о сыне с резолюцией Петра: «Сего Немцова сына Якова отправить в учёбу морскому делу в Голландию, пансион и догляд надлежащий обеспечить». По мнению исследователей, Анна М. – Анна Монс. Сопоставление фактов привело к заключению, что Яков Немцов – сын Петра I и Анны Монс.

Зимой 1703 года его сердце снова болело об Анне Монс, которая оказалась замешанной в весьма неприятном деле – ворожбе и чародействе. Царю донесли, что, стараясь вновь возбудить к себе страсть царя, она покупала у московских колдуний гадальные тетради, рецепты привораживаний, чародейные перстни, приворотные травы. Ворожеи денно и нощно толклись в её комнате, читая заговоры на тоску и присуху, чтобы раб Божий Пётр рабу Божию Анну дожидался и не мог бы без неё ни жить, ни быть, ни пить, ни есть, ни на утренней заре, ни на вечерней, ни в обыден, ни в полдень, ни при частых звёздах, ни при буйных ветрах, ни в день при солнце, ни в ночь при месяце и чтобы впивалась тоска, въедалась тоска в грудь, в сердце, в чёрную печень, в горячую кровь рабу Божию Петру и разрасталась, расходилась по всем жилам ноетой и сухотой по рабе Божией Анне...

Об этих неожиданных занятиях царской любовницы сделалось известно князю-кесарю Ромодановскому, наблюдавшему за порядком в Москве во время отсутствия царя. Разразился скандал. В Преображенском приказе было арестовано до 30 человек, которые дали по «делу Монсихи» свои показания о том, как Анна злоупотребляла доверием царя и брала со своими родственниками большие взятки. Волхвование на царскую особу наказывалось по закону смертью (в то время обязательство не вредить членам царской семьи колдовством и чародейством входило составной частью в государственную присягу).

Но видно, ворожба подействовала – Пётр не нашёл в себе силы поднять руку на дважды провинившуюся перед ним женщину. Следственное дело против неё было прекращено. Пётр ограничился тем, что забрал у Анны пожалованные деревни, а выстроенный для неё дворец отдал под анатомический театр. Подаренные вещи и драгоценности остались при ней, за исключением осыпанного алмазами портрета Петра, который царь потребовал обратно, – возможно, чтобы обезопасить себя от новых попыток ворожбы на своём изображении.

Царь ходил мрачный и осунувшийся, а Меншиков, напротив, цвёл и сиял. Анна Монс была последним человеком, кто мог соперничать с ним за сердце царя.

В 1706 году, после блестящей виктории над шведами при Клишове самым неприятным образом вновь напомнила о себе Анна Монс.

В прошлом году она, наконец, получила от Петра разрешение посещать кирку, а потом и вовсе добилась снятия со своей особы домашнего ареста. Возвратив себе свободу, она тут же завела роман с прусским посланником в Москве Георгом Иоганном фон Кайзерлингом.

Кайзерлинг
Кайзерлинг

Как об этом написал в своём дневнике их современник, датский эмиссар при русском дворе Юст Юль: «Если бы я мог занести сюда все рассказанные мне подробности (истории) любви (Кайзерлинга и m-lle Монс), то вышел бы целый роман». Её новый избранник питал относительно неё самые честные намерения, собираясь обвенчаться, но, не зная, как на это дело посмотрит царь, решил прибегнуть к посредничеству Меншикова.

Меншиков потребовал письменные прошения от Кайзерлинга и Анны Монс. Меншиков вначале не поверил своим ушам. После появления рядом с Петром своей протеже – Екатерины, он как раз больше всего опасался попыток Анны Монс вернуть утраченное место в сердце царя. А тут редкая удача – Монсиха сама вручает ему могильный заступ! С трудом скрыв свою радость, он принял крайне озадаченный вид. Дело непростое, но он берётся помочь господину посланнику. Завтра у царя именины, и за весельем просьба господина посланника наверняка будет иметь успех. А если господин посланник изложит свою просьбу письменно, он попытается заранее подготовить государя. Ничего не подозревающий Кайзерлинг тут же написал просьбу на высочайшее имя о своём обручении с девицей Анной Моне.

Получив бумагу, Пётр самолично приезжал к Монс, говорил, что у него тоже были серьёзные намеренья относительно их общей судьбы, что он хотел видеть её государыней, а она прельстилась Кайзерлингом – этим хромым и старым человеком. Но Анна была непреклонна в своём желании выйти замуж за пруссака. Раздосадованный Пётр отобрал у неё свой портрет с бриллиантами и бросил ей в лицо: «Чтобы любить царя, надо иметь царя в голове!»

Всё же фон-Кейзерлинг выхлопотал ей и её родным полную свободу, а одного из её братьев, знаменитого впоследствии по кровавой судьбе, Вильгельма Монса, успел определить в русскую военную службу.

Летом 1707 года прусский король Фридрих Вильгельм отправил Кайзерлинга с дипломатическим поручением к Петру. Так он очутился в Люблине, где находилась штаб-квартира русской армии.

Меншиков проявил открытую вражду. На следующий день была большая попойка. Дождавшись, когда царь вышел в соседнюю комнату, Меншиков поворотился к Кайзерлингу и, напирая на него грудью, стал теснить к выходу и поносить непотребными словами. Посланник в запальчивости оттолкнул его. Они сцепились и некоторое время топтались на месте. Затем Кайзерлинг, опасавшийся подлой московитской подножки, отскочил и стал искать свою шпагу.

— Будь мы в другом месте, я доказал бы вам, что вы поступаете не как честный человек, а как негодяй! – кричал он светлейшему.

Но оказалось, что его шпагу унесла прислуга Меншикова. Светлейший между тем обнажил свою. Кайзерлинг окончательно взбесился и принялся, как мог, переводить на русский отборные немецкие ругательства. Меншиков приказал слугам схватить его и вытолкать вон.

В это время на шум вышел Пётр. Увидев своего любимца с оружием в руках, он выхватил свою шпагу, заслонил собой дорогого Данилыча и в ярости спросил Кайзерлинга, уж не намерен ли он драться с Меншиковым в его присутствии. Кайзерлинг начал оправдываться, что не он первый начал ссору, но светлейший перебил его: раз господин посланник толкнул его первый, то и он может его толкать. С этими словами он подскочил к Кайзерлингу, ударил его кулаком в грудь и хотел вывернуть руку, но тот успел дать ему затрещину и выругал особливым русским словом.

Светлейший кликнул двух преображенцев, стоявших на карауле у входа. Те взашей вытолкали Кайзерлинга в дверь, спустили по ступеням каменной лестницы и, толкая прикладами ружей, проводили через весь двор к его карете. Пётр не остановил их.

На другой день, протрезвев, Пётр и Меншиков попытались замять скандал. Светлейший послал подарки польским вельможам, с изумлением наблюдавшим эту безобразную сцену, с тем чтобы они высказались в его пользу. Но гордые поляки не приняли его подачки и, выразив сочувствие Кайзерлингу, с негодованием обрушились на чудовищные московитские обычаи, чьей жертвой сделался посланник другого государства и дворянин. Царь, в свою очередь, выразил готовность наказать гвардейцев, причинивших бесчестье прусскому посланнику, но Кайзерлинг упрямо настаивал на том, что должен получить удовлетворение от самого Меншикова.

Впрочем, король Фридрих Вильгельм не был склонен раздувать скандал с царём, который гарантировал его королевские права. Он призвал своего посланника не быть столь щепетильным и довольствоваться предложенным ему удовлетворением. А затем по приказу его величества строптивый посланник и сам должен был письменно извиниться перед светлейшим князем за обиду, причинённую при «излишней и вынужденной выпивке». Играя желваками, Кайзерлинг выводил учтивые фразы, прося его сиятельство последовать его обычному великодушию и предать полному забвению эту досадную ссору, сохранив своё, столь высокочтимое им, Кайзерлингом, благоволение и дружеское расположение. Двух караульных преображенцев, приговорённых к расстрелу, по его просьбе помиловали перед залпом.

Во всей этой истории Кайзерлинга утешало только то, что высочайшее разрешение на брак с девицей Анной Монс он всё же получил.

Однако Тайный советник Георг Иоганн фон-Кайзерлинг не долго пережил обиды, выпавшие на его долю. Он скончался 11-го декабря 1711 года, успев лишь за полгода до того, будучи фактически уже одной ногой в могиле, достигнуть цели своих долголетних стараний: только 18-го июня 1711 г. он сочетался браком с Анной Монс, которая успела родить ему ребёнка.

Монс осталась с двумя или тремя детьми, больная, что, впрочем, не помешало ей энергично и с успехом вести процесс с родственниками покойного мужа из-за наследства. В марте 1714 года тяжба завершилась в пользу Анны Ивановны.

Последнюю любовь Анна Монс встретила в 1713 г. Ею стал пленный шведский капитан Карл-Иоганн фон Миллер. По утверждению современников, уже увядающая бывшая императорская фаворитка щедро одаривала жениха.

Анна скоропостижно скончалась в Москве 15 августа 1714 г. от чахотки и похоронена на евангелическо-лютеранском кладбище. Судьба её детей неизвестна. Своё состояние, впечатляющую по тем временам сумму в 5074 руб. она завещала Миллеру и матери в равных долях. Брат и сестра судились с несостоявшимся родственником и выиграли дело, так как к тому времени заняли прочное положение при дворе.

Так завершилась история одной из самых приметных женщин Петровской эпохи, имевшей известное влияние на личность нашего царя-реформатора.

Анна Монс послужила причиной событий, чрезвычайно важных в истории великого Петра: царица Евдокия Фёдоровна была сослана в монастырь. Царевич Алексей преждевременно лишился материнской любви и вследствие этого затаил ненависть к отцу.

Но если отбросить всё наносное и излишне субъективное, то образ Анны Монс представляется сегодня весьма неоднозначным и в высшей степени трагическим. Она является символической фигурой не только Немецкой слободы, но и всей европейской культуры, проникшей в Московию. Воспитанная в иной вере и в иной культуре, Анна, по всей вероятности, была равнодушна к России и её судьбам. Но успела вложить в сердце царя симпатии к западному миру. По мнению многих историков, чистенькая, по-европейски аккуратная Немецкая слобода стала как бы моделью будущей России для царя-преобразователя, а Анна Монс – идеалом женщины. Как остроумно заметил писатель 19 века Даниил Лукич Мордовцев, из любви к Анхен «Пётр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу и поворачивал так круто, что Россия доселе остаётся немножко кривошейкою». Известен факт, например, что Пётр произвёл своё знаменитое брадобритие бояр после ночи, проведённой с Монс. Конечно, царь вынашивал этот план давно, но, кто знает, может быть, смех его возлюбленной над старозаветными бородами был как раз дополнительным стимулом, вооружившим его ножницами. Отмечалось также, что указ Петра от января 1700 года о ношении женщинами немецкого платья был навеян самодержцу нарядами Анны. Конечно, мы далеки от вывода, над которым в своё время иронизировал Ф.М.Достоевский, что Пётр, единственно, чтобы понравиться Анне Монс, совершил свою великую реформу. Разумеется, это не так. Тем не менее роль этой женщины в истории не стоит и умалять.

Осталось сказать несколько слов о судьбе несчастной царицы Евдокии Лопухиной.

Покровский монастырь




Покровский монастырь

Долга зимою ночь в Суздале... Инокиня Елена, бывшая царица Евдокия, не спит, смотрит в чуть сереющие мёрзлые окошечки кельи. Все здесь другое – избы, церкви, снега... А ей помнится Москва, златоглавые соборы, неземной колокольный звон, царское одеяние... Кажется, пора уже забыть старую жизнь, примириться с неизбежным, ан нет – сердце требует справедливости. А ещё больше – любви. Чай, ещё не старуха – какие её годы! Может, и вправду все вернётся? Говорил же игумен Сновидского монастыря Досифей, что будет она опять царицей на Москве после смерти царя...

Её положение в Покровском монастыре по сравнению с первыми голодными годами и в самом деле значительно улучшилось. Теперь у дверей её келий стояли шесть дневальных, два повара на монастырской кухне готовили для неё изысканные блюда за счёт монастыря. Покупали для Евдокии мясо, а в расходных монастырских книгах писали: рыба. В праздники к ней приезжали из Суздаля архиерей, власти, земские с подарками – подносами рыбы, калачей, яблок. Она их угощала в монастырской трапезной.

Однажды принесли ей богатую меховую шубу – кланялся царице майор Степан Глебов, приехавший в Суздаль для набора рекрутов. У Евдокии захолонуло сердце, а почему, бог знает. Диктуя старице Каптелине благодарственное письмо, удивлялась сама себе, зачем это голос как будто не свой и грудь теснит. Когда же благодарила майора уже устно, поняла: не жить ей без него. Пусть женат, пусть беден – должны они быть вместе, знать, Господь так решил. Теперь ей и царства не надо, хоть всю жизнь просидит она в келье, лишь бы смотреть на ненаглядного с трепетом и боязнию.

Глебов и сам себе не мог объяснить, как все произошло. То ли Господь благословил, то ли бес попутал? Преступная связь приятно щекотала тщеславие, и в то же время в душе поднималась тревога. Да как теперь развязаться-то? Страстная любовь Евдокии пугала его. Уезжая из Суздаля, со страхом читал он строки её прощального письма: «Где твои мысли, батько мой, там и мои, где твои желания, там и мои; я вся в твоей воле». Нет, с этим надо кончать. Не хватало, чтобы он из-за бабы шею в петлю сунул.

И вот всё неохотнее отвечает он на горячие Дунины послания, все реже и короче становятся их свидания. Глух остаётся батька к её страстным призывам. Недоумевает Евдокия: может, отвлекают его служебные дела, может, жена от себя не отпускает или – страшно подумать! – прискучила ему её любовь? Ужели она забыта? Так скоро! Значит, не сумела она привязать его к себе, мало забывала себя для него, мало орошала слезами лицо его и руки... И снова шлёт Евдокия своему батьке письма, а в них душа надрывается в бессвязных причитаниях, в бесконечно повторяющихся ласковых словах ищет выход безысходная тоска и беззаветная любовь: «Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя! Знать, уж злопроклятый час приходит, что мне с тобой расставаться! Аучше бы душа моя с телом рассталась. Как, ох, свет мой, мне на свете быть без тебя, как живой быть? Уже давно мое проклятое сердце прослышало мне нечто тошное, давно мне все плакало. За что ты, душа моя, на меня был гневен? Что ты ко мне не писал? Для чего, батько мой, не ходишь ко мне? Отпиши ко мне, порадуй, любонька моя, хоть мало...»

Но не тронулось сердце батьки. Ещё горше плачется и сетует Евдокия в безысходной тоске, и бьётся, как подстреленная птичка: «Кто моё сокровище украде? Кто свет от очей моих отыме? Кто меня, бедную, с тобой разлучил? Ради Господа Бога, не покинь ты меня... Ей! Сокрушаюсь по тебе. Целую тебя во все члены твои. Не дай мне умереть».

И сердобольная Каптелина, заливаясь слезами над её стенаниями, делала от себя укоризненные приписки в конце царицыных писем, чтобы пробудить совесть изменника и заставить его сжалиться над страданиями матушки.

Их связь всплыла на свет божий неожиданно, в связи с делом царевича Алексея. Петру искал всех людей, которые оказывали влияние на опального сына, и ему казалось, что без Суздаля в этом деле не обошлось.

10 февраля 1718 года Суздальский Покровский монастырь окружили солдаты. Гвардейский капитан Скорняков-Писарев перетряхнул сундуки и ларцы в кельях Евдокии, просмотрел даже поминальные списки. Царю отписал, что измена явная: инокиня Елена ходит в мирском платье, а на алтаре монастырской церкви имеется запись «Молитвы за царя и царицу», в которой имена Петра и Евдокии стоят рядом – словно и не было никогда развода и пострижения! Скорняков забрал с собой в застенок Евдокию, всех сидевших в царицыных кельях стариц, крылошанок и девиц, весь церковный причт и монастырскую прислугу, а также игумена Сновидского монастыря Досифея, который открыто молился о здравии царицы Евдокии, – всего полтораста человек. Правда, обнаруженные письма Евдокии к Алексею, царевне Марии Алексеевне, брату Аврааму Лопухину и прочим родственникам оказались вполне безобидного содержания. Зато монахини и прислуга с пытки рассказали чрезвычайно интересные вещи о некоем майоре Глебове, с которым инокиня Елена на глазах у всех целовалась и долго оставалась вдвоём в своих кельях.

Глебова взяли. «Батька» давно уже оборвал свою преступную связь, но то ли из мелкого тщеславия, то ли из более глубокой потребности сердца припомнить иногда со вздохом безумную страсть продолжал хранить у себя царицыны письма, аккуратно надписанные: «Письма от царицы Евдокии». Вместе с этими письмами у обоих нашли по одинаковому перстню. На очной ставке Евдокия призналась и повинилась во всем, однако Глебов заперся; пытки, продолжавшиеся шесть недель, не смогли сломить его упорства. Ни в чём не признался и никого не назвал и игумен Досифей.

В марте, при непрекращающемся розыске, состоялся суд. Пётр ежедневно мчался из застенка в Тронный зал и лично обвинял главных подозреваемых. Судьи – высшие сановники государства – приговорили Кикина и Глебова к мучительной казни, Евдокию постановили сослать на пожизненное житие в Ладожский девичий монастырь, предварительно выдрав её кнутом.

Ладожский Успенский монастырь




Ладожский Успенский монастырь

16 марта, несмотря на тридцатиградусный мороз, вся Москва собралась на Красной площади, чтобы увидеть казнь. Первым на эшафот поднялся Досифей. Палач растянул его на колесе и молотом раздробил руки и ноги, – в таком виде его оставили медленно умирать. Глебова перед казнью долго и мучительно пытали – били кнутом, жгли раскалёнными прутьями, держали на доске, утыканной острыми шипами, после чего посадили на кол и укутали шубой, чтобы продлить его муки; он ещё нашёл в себе силы сделать кровавый плевок в сторону царя.

Евдокия 7 лет жила под строгим надзором до кончины бывшего мужа. В 1725-м её отправили в Шлиссельбург, где Екатерина I держала её в строго секретном заключении как государственную преступницу под именованием «известной особы». Евдокия представляла большую угрозу для новой императрицы, чьи права были сомнительны.

С воцарением своего внука Петра II она была с почётом перевезена в Москву и жила сначала в Вознесенском монастыре в Кремле, затем в Новодевичьем монастыре — в Лопухинских палатах.

Лопухинские палаты




Лопухинские палаты

Верховный тайный Совет издал Указ о восстановлении чести и достоинства царицы с изъятием всех порочащих её документов. Ей было дано большое содержание и особый двор. На её содержание было определено 4500 руб. в год, по приезде Петра II в Москву сумма была увеличена до 60 тыс. руб. ежегодно. Никакой роли при дворе Петра II Лопухина не играла.

После смерти Петра II в 1730 году возник вопрос, кто станет его наследником, и Евдокия упоминалась в числе кандидатур. Существуют свидетельства, что Евдокия Фёдоровна отказалась от престола, предложенного ей членами Верховного тайного совета.

Умерла Евдокия в 1731. Перед кончиной последние слова её были: «Бог дал мне познать истинную цену величия и счастья земного».

Императрица Анна Иоанновна относилась к ней уважительно, помня о том, что царица Евдокия отказалась от царствования в её пользу, и пришла на её похороны. Похоронена в соборной церкви Новодевичьего монастыря у южной стены собора Смоленской иконы Божьей Матери рядом с гробницами царевен Софьи и её сестры Екатерины Алексеевны.

Надо заметить, что за измену законной супруге царь Пётр был наказан через семейство Монсов. Спустя 20 лет брат Анны, Виллим Монс, будучи фаворитом второй жены Петра — Екатерины, закончил жизнь на плахе, однако, и для царя это разоблачение стоило дорого. Дело Монсов сильно потрясло его организм, и он скоро сошёл в могилу...

Но об этом во второй части, в которой проследим за судьбой Марты Скавронской — женщины, которая сумела сохранить расположение царя до самой его смерти и взошла на русский престол под именем Екатерины I.

Ссылка на историю https://zaist.ru/~6gzUC

Новая книга «Последняя война Российской империи»

Новинка по низкой цене
В магазине не купишь!


Книга-альбом «Святые покровители Земли Русской»

Книга-альбом
«Святые покровители
Земли Русской»



 icon

ИКОНОПИСНАЯ МАСТЕРСКАЯ ИННЫ ЦВЕТКОВОЙ

Телефон: (495) 475-27-72
(910) 478-45-01

mail: inna.tsvetkova@yandex.ru